Светлана Александровна Кузнецова 
Метро 2033: Уроборос

Метро – 

текст предоставлен правообладателем
«Светлана Кузнецова. Метро 2033: Уроборос»: АСТ; Москва; 2018
ISBN 978-5-17-112197-6
Аннотация

«Метро 2033» Дмитрия Глуховского – культовый фантастический роман, самая обсуждаемая российская книга последних лет. Тираж – полмиллиона, переводы на десятки языков плюс грандиозная компьютерная игра! Эта постапокалиптическая история вдохновила целую плеяду современных писателей, и теперь они вместе создают «Вселенную Метро 2033», серию книг по мотивам знаменитого романа. Герои этих новых историй наконец-то выйдут за пределы Московского метро. Их приключения на поверхности Земли, почти уничтоженной ядерной войной, превосходят все ожидания. Теперь борьба за выживание человечества будет вестись повсюду!
Когда-то Влад жил на Фрунзенской и не желал никуда уходить. Но чтобы выжить, ему пришлось сбежать во тьму. Блуждания по едва не оборвались расстрелом на территории Ганзы, а затем судьба закинула его на заброшенную Нагатинскую.
На перегоне между Нагатинской и Тульской, всегда считавшемся безопасным, начали пропадать люди. Пришлый сталкер втягивает Влада в охоту за кровожадным мутантом. Только никто не знает, чем все обернется и кто на кого будет охотиться на самом деле…
Серия «Вселенная Метро 2033» основана в 2009 году. 

Светлана Кузнецова
Метро 2033: Уроборос

Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.
Автор идеи – Дмитрий Глуховский
© Д. А. Глуховский, 2018
© С. А. Кузнецова, 2018
© ООО «Издательство АСТ», 2018

***

«Любителям жанра «постап» Светлана Кузнецова известна как автор «сталкерских» романов, наполненных загадками и квестами. Тем интереснее было взглянуть, как она освоится в нашей Вселенной Метро. Считаю, с задачей Светлана справилась блестяще. Книга держит в напряжении до последней страницы и заставляет задуматься о многом».
Дмитрий Глуховский 

Цикличность
Объяснительная записка Анастасии Калябиной

Люди рождаются, растут, взрослеют, стареют, умирают. Издревле человек задумывался о том, что в мировом порядке заложена некоторая цикличность. Время вообще описывали по-разному, одни считали, что все заранее предопределено, и мы проживаем написанный сценарий, другие верили, что будущее предугадать невозможно и его мы создаем сами. Мне лично ближе всего версия о цикличности времени. Она ассоциируется у меня с космосом, с галактиками – их зарождением, вращением, гибелью. Мы рождаемся, умираем, на наше место приходят другие. Даже на уровне жизни можно проследить некоторую цикличность – «В жизни все повторяется дважды , Но в виде трагедии только однажды…» – писал Шекспир. Впрочем, можно найти высказывания и подревнее. Уроборос – символ, авторства которого мы не знаем. Его находят в совершенно разных местах, на разных континентах. Совершенно разные культуры задумывались о том, что мир цикличен.
Мы засыпаем и просыпаемся изо дня в день, вдыхаем и выдыхаем воздух, – совершаем множество монотонных действий, которые замыкаются сами на себе. Как уроборос.
Лев Гумилев создал теорию эволюционной пассионарности, по которой жизнь этноса тоже циклична. И в принципе жизнь человечества – цикл. Возможно, много-много тысяч лет назад, на Земле уже кто-то существовал. Тот народ мог придумать оружие и посильнее ядерного – а почему бы и нет? Мы же не знаем.
Возможно, мы рождены, чтобы что-то понять и перейти на новый уровень, а если не поймем – родимся заново, вся Земля переродится. И уже наши айфоны будут находить в культурных слоях и новые земляне будут гадать, зачем же это было нужно? Может, это таинственные люди создали, чтобы по воздуху переносить свою речь? А может его подкладывали в задний карман штанов, чтобы было удобнее сидеть на… как их? Skameykah.
А что будет с теми, кто выжил в Метро? Они же поднимутся на поверхность, они создадут новую расу людей и их потомки будут слагать легенды о людях, живших под землей. Как нам родители рассказывают об Адаме и Еве. Все в этом мире быстро забывается, особенно быстро забывается горе. Страшные чудища, мутанты, возродятся в сказках для детей, и будут они уже не такие реальные и вскоре совсем превратятся в сказку.
Уроборос – символ жизни и смерти, символ бытия как такового. Он – символ этого романа и символ всех других, потому что все равно вы закроете последнюю страницу прочитанной книги, и возьмете с полки следующую. Пока не выйдете на новый уровень. Я так думаю. А вы?

***

Там, где обитает немало тварей, способных манипулировать человеческим сознанием, следует научиться включать разум и пользоваться им постоянно: спрашивать самого себя, действительно ли твои ощущения и чувства истинны, хочешь ли ты именно того, к чему стремишься. И уж если тебе все равно, куда идти, просто ноги переставляешь, – беда. Пора поворачивать в противоположную сторону. Поначалу постоянно размышлять непривычно, лень, изрядно утомительно и даже больно и страшно, но иначе никак. Именно разум делает человека человеком.
Вырин С. А. Сталкер Кай. 

Часть I

Глава 1

Мерно потрескивал огонь, тихо переговаривались друг с другом Миха и Глеб, и спать хотелось просто невыносимо.
– Вот так и живем, Симка, да? – отвлекшись от беседы с приятелем, спросил Миха.
Влад поморщился и потер переносицу. Владлен Симонов – для жителей Ганзы это имя действительно звучало странно и, пожалуй, даже вызывающе. Ладно, черт с ним, с его полным именем. Отправляясь с группой энтузиастов-первопроходцев возрождать заброшенную станцию Нагатинская, он сразу же сказал, чтобы звали или Владом, или Симом, и никак иначе. Вроде, даже согласились (а уж как его именовали за глаза, он даже предполагать не хотел), но превращать часть фамилии в какую-то кличку – это уж слишком!
Владлен Симонов – звучало гордо и красиво, но только пока он жил дома, на станции Фрунзенская. Между прочим, очень неплохо жил, пусть и не богато. Да он, вообще-то, и не представлял, как это – действительно богато жить. Ну, а раз так, то и не сокрушался по поводу бедности и того, что ганзейцы скоро жиром обрастут и дохнуть от переедания станут, хотя на Красной линии еда по карточкам. Главное, на Фрунзенской его любили и всегда относились радушно, а ведь у Влада не имелось ни одного родственника, не помнил он ни отца, ни матери.
Мальчишкой подкармливали вроде бы абсолютно чужие люди, и никто не гнал. Потом, когда подрос, старался помогать им по мере сил. Каждому по потребностям, от каждого по способностям – так звучал древний девиз, который начальник станции старательно воплощал в жизнь с одобрения руководства Красной линии. Станция располагалась между Парком Культуры и Спортивной, не приходилось ни отбиваться от осаждающих ее толп мутантов, ни бороться с Ганзой. Жили неплохо. По крайней мере, Влад верил в это, остальные же – те, кто втайне злился и ненавидел существующий порядок – могли и дальше жить с этими своими мыслишками за душой, копить яд, которым рано или поздно сами же и отравятся.
Фрунзенцы жили одной большой семьей, никто не пытался припрятать для себя кусочек посытнее или воровать (хоть и болтали всякое, Влад ничего такого не замечал). В этом они очень сильно отличались от ганзейцев, которые, казалось, за лишний патрон удавятся или удавят соседей. Заместитель начальника станции Фрунзенская шутливо называл Симонова «сыном полка» и рассказывал сказки – еще довоенные. Какие из них основывались на реальных событиях, а какие породило живое воображение Василия Петровича, распознать не выходило, но интересно было все равно. Так же завораживали все мифы и атрибутика Красной линии. Детство Влада смело можно было назвать счастливым.
День, когда на станцию пришли фашисты, стал для него поистине черным. Никто никогда не упоминал при нем, что эти твари о двух ногах в людском обличии крадут людей. Сокрушались только – это ж надо, что повылезло в стране, победившей Гитлера.
Влад еле переставлял ноги в окружении фашистов и мечтал, как вырвет у ближайшей к нему гадины автомат и перестреляет всех к такой-то матери. И ничего внутри у него даже не шевельнется. Не могло быть к фашистам сочувствия. Бабка Поля, у которой парень иногда ночевал, говорила, что в нынешней нелегкой ситуации людей убивать нельзя, мол, выродятся ведь совсем, и так их уже осталось с гулькин нос. Однако Влад, пока шел неизвестным для себя туннелем, понял: фашисты и люди отныне для него – понятия разные. Не люди они, а твари – хуже любого самого отвратительного мутанта!
Впрочем, над Симоновым и еще парой мальчишек (тоже круглыми сиротами) они не издевались, даже не забывали кормить и давать воду. Говорили о ком-то, в шутку (а может, и взаправду) называемом доктор Менгеле, к которому захваченных и вели. Смеялись, подначивали пленников, обещали счастье и сытость, карьеру в будущем. Имя вызывало у Влада неприятие на каком-то глубинном уровне. Каких только ужасов он себе не выдумал, тем более, никогда на живость воображения не жаловался. И решил: лучше пусть его какой-нибудь мутант сожрет, чем дойдет он до Чеховской, Пушкинской и Тверской, где и обосновался Четвертый Рейх.
В туннеле фашисты больше по сторонам глазели, чем за пленниками следили, логично рассуждая, что никуда те не денутся, а сбежать побоятся. Улучив момент, Влад шмыгнул мимо ближайшего фашиста в ответвление туннеля, а потом бежал, не разбирая дороги, полностью отдавшись страху и какому-то странному ощущению. Все казалось, будто двигается он в правильном направлении, главное – не останавливаться, не оглядываться и молчать, вести себя как можно тише, ни в коем случае не отвечать на крики за спиной. Фашисты орали, называя ненормальным, приказывая вернуться, грозя мучительной смертью – ничто парня не трогало, не желал он слышать. Мало ли, какие звуки издают твари? Пусть себе орут.
Позже, вспоминая, он не понимал, откуда взялась у него эта уверенность, упорно гнавшая сквозь туннель. А ведь у Влада с собой не имелось ни воды, ни еды, ни даже источника света. В туннелях же мгла – глаз выколи, но ему казалось, будто вовсе не темнота вокруг, а сумрак, и, что особенно странно, ответвления и развилки он действительно видел четко и ни разу на стену не наткнулся. Так и вышел к людям (хорошо хоть, не пристрелили сразу!), на станцию Добрынинская.
Светлее, чем дома. Красиво: арки дугами, мрамор светлый, а у путей – красный. Вроде, и похоже на родную Фрунзенскую, а все-таки не то совершенно. Ганза. Умудрился Влад даже не на радиальную попасть, а прямиком к врагу.
Здесь его первым делом подняли на смех. Потом еще с полгода попеременно обзывали то Лениным (из-за имени, разумеется), то вождем пролетариата, то просто красной сволочью. Да и до сих пор продолжали зубоскалить, пусть и меньше и, в основном, в спину (не потому, что стал среди ганзейцев своим, а просто очень скоро научился бить, не раздумывая о целесообразности драки и об ее последствиях).
Влад потер переносицу и уставился на Миху почти враждебно. Если бы не дозор, в котором они торчали вот уже часов восемь, не преминул бы пару оплеух отвесить за это «Симка». Спустишь раз-другой, а потом прилепится и пойдет гулять промеж людей – поздно горевать и исправлять будет.
– Спишь уже почти, да? – не разглядев на его лице и намека на кровожадность, спросил Миха и душераздирающе зевнул. – Это потому что ноябрь.
– А тебе не все ли равно – под землей? – вздохнул Симонов, вглядываясь в черный зев туннеля, простирающегося по правую руку от него. По левую, в сторону станции Нагатинская, уходил практически такой же, но свой, безопасный, хоженый-перехоженный.
Ни с той ни с другой стороны не слышалось и не просматривалось ничего подозрительного. Влада это только радовало, в отличие от его спутников, которым хотелось приключений, проявить себя и, разумеется, выйти из всех передряг героями и спасителями родной станции. Иногда Симонову казалось, будто в группу с этими двумя его записали лишь потому, что хоть кто-нибудь должен же исполнять свои обязанности.
Все трое были ровесниками, но на Влада в свое время свалилось слишком многое. Он попросту не умел точить лясы на протяжении всей вахты, вперившись в костер и попивая кипяточек из чайничка. Хотя бы изредка он прислушивался и приглядывался: не крадется ли к ним какая-нибудь жуткая кровожадная тварь. Тем более, что они ждали с Тульской довольно большую группу, которая вот-вот должна была подойти. Вооруженным сопровождающим явно не нравилось пренебрежительное отношение дозорных северного туннеля к их непосредственным обязанностям, и за словом они обычно в карман не лезли.
Наблюдая исподволь за приятелями, Влад подозревал, что причина такого их отношения к своим обязанностям и к жизни вообще – в том, что и Михе, и Глебу посчастливилось жить в полных семьях, где с них разве что пылинки не сдували. Влад повзрослел гораздо раньше, поскольку был круглым сиротой, да еще пришлым, и потому крутился, как мог. А еще он слыл приемышем сталкера, от которого и наслушался баек – о якобы безопасных туннелях, откуда вдруг приходила смерть, и о нерадивых дозорных, из-за которых вымирали целые станции.
– Мне, может, и до одного места, какая там, – Миха посмотрел вверх, – погода стоит, а организму-то – нет. Мне матушка рассказывала, будто раньше, до войны, даже специально время переводили.
– Куда? – усмехнулся Глеб. – Это ж время. На кой его куда-то переводить?
– В смысле – часы, – почему-то сконфуженно пояснил Миха.
– С чего бы вдруг такое понадобилось? – спросил Глеб и скептически фыркнул.
– А вставать легче, – ответил Миха и вновь зевнул. – Что ж смена-то не идет, сволочи… – поторопился он сменить тему разговора. Видно, сам толком не разобрался, к чему были довоенным людям все эти манипуляции со временем.
– А куда им спешить? – ответив на его зевок своим, буркнул Глеб. – Мы ж здесь для галочки и самоуспокоения главы находимся. Вот попробуй к противоположному туннелю смена вовремя не подойти, точно по шее получит, – он посмотрел на Миху, поскреб в затылке, снова зевнул и потребовал: – И кончай зевать уже, невозможно ж!
Миха махнул на него рукой – мол, отстань.
– У них там хотя бы интересно, – проговорил он, от души назевавшись. – Говорят, Нагорная-то – живая! Вроде бы, станция как станция, пустая и спокойная, но если не в то время к ней подойти, опутает тебя туман, белый, как молоко свиное. И вот идешь ты в тумане этом, а потом…
– Может, хватит?! – остановил его Влад. – Нашел, когда страшилки рассказывать. Нет там ничего.
– Призрачных чудищ недавно видели, – не унимался Миха. – С виду – белесые сгустки то ли тумана, то ли газа, висят над полом на расстоянии до полуметра и светятся. Вроде не нападают и не приближаются, но оторопь берет – ужас. Может, это они так на мозги действуют – кто их разберет? Недаром у нас на Нагорной, типа, ментальная угроза – цветет и пахнет. Старики врать не станут. Им смысла нет в том никакого. И вообще… дыма без огня…
– Это в каком бреду, интересно, они призраков увидали? – поинтересовался Влад, припоминая недавнюю перестрелку южного дозора неясно с кем (или даже с чем).
Под это дело к южному туннелю подогнали огромный огнемет, созданный одним из умельцев с Тульской. Рассказывали, будто прототипом оному послужил агрегат с Савеловской, спасший когда-то и эту станцию и, возможно, многие другие от нашествия крыс. Только не понадобился огнемет: никто со стороны Нагорной не полез, а хорошо вооруженная группа, вскоре отправленная в тот туннель, дошла до установленного в трехстах метрах от станции пограничного столба и не обнаружила ничьих следов – даже крысиных.
Южный туннель то ли вымер полностью, то ли затаился. Очень хотелось верить в первое, но здравый прагматизм выступал в пользу второго. Потому дозоры здесь сменялись через каждые три часа, пацанов зеленых в них не брали, в пятидесяти метрах от станции установили тот самый огнемет, который в случае чего должен был уничтожить все физическое, а если повезет, то и ментальное на многие километры к югу.
– Да уж, – усмехнулся Глеб. – Сдается мне, не на нас одних ноябрь действует.
– Не знаю, – отмахнулся Миха, – но пальбу тогда открыли – любо-дорого послушать. Патронов израсходовали… Глава и Хрящ орали в унисон, причем матом.
Глеб захохотал, представив.
– Вот ведь придурки, – сказал он через некоторое время. – Попроситься к ним на юг, что ли?
– Мечтай. Так тебя и взяли, – ответил Миха, почесывая затылок. – Еще скажи – с кем-нибудь поменяешься. У нас же скукотища… смерт-на-я, – протянул он. – Совершенно спокойный туннель, широкая дорога до Тульской, и никаких приключений. Что здесь нормальным мужикам делать-то?
Влад передернул плечами. Вот как раз эти самые «нормальные мужики» наверняка с удовольствием поменялись бы местами с зелеными пацанами вроде них. Другое дело, что у нормальных мужиков имелись в наличии мозги и какая-никакая, но совесть. Ведь они сами успеют если не предотвратить угрозу, то хотя бы предупредить о ней, а вот пацаны, скорее всего, просто погибнут, причем тихо и даже не осознав, откуда и в каком обличии пришла смерть. Парню в свое время приключений выпало более чем достаточно – как выражался Винт, на всю оставшуюся жизнь, – и новых совсем не хотелось.
Сталкер оказался первым человеком, встретившим его когда-то на Добрынинской. Не будь его, Симонова наверняка там вообще объявили бы красным шпионом и к стенке поставили бы, невзирая на юный возраст. Ну, а почему бы и нет? Неизвестно кто приходит из туннеля, пароля, разумеется, не говорит, документов не имеет, несет какую-то ахинею про дело коммунизма и рассказывает про фашистов, напавших на родную станцию, от которых и сбежал, имя такое, что лучше бы помалкивал… ну, и все в этом роде.
Винт тогда первым делом заставил его сесть, сунул в руки кружку с какой-то невыносимой гадостью, подождал, пока Влад ею подавится, гаркнул, чтоб не страдал фигней и пил залпом, а после начал допрос.
Парень смысла многочисленных вопросов, посыпавшихся на его и без того больную голову, почти не понимал; сначала отмалчиваться пытался, пока не получил несколько подзатыльников и затрещин. Боялся, как бы добрынинцы не решили на его родную Фрунзенскую напасть (бред, конечно, хотя напали же на нее фашисты). Только Винт ведь спрашивал не про охрану и не про ремонт после взрыва топливного склада, а выяснял детали, казавшиеся Владу несущественными: чем питались, как одевались, имя завскладом и все в таком роде. Под конец Симонов уже откровенно зевал, слушал вполуха и отвечал машинально, не слишком задумываясь о том, что именно несет. Помнил еще, как сталкер заверил ничем не примечательного человека, присутствовавшего на допросе: парень правду говорит и действительно вырос на Фрунзенской. И сбежал, похоже, на самом деле от фашистов – иначе попросту не ответил бы на вопросы. Потом они совещались. Ганзейцы хотели Влада со станции вышвырнуть, но Винт почему-то не дал, заступился. Симонову настолько к тому моменту все равно сделалось, что он послал всех к черту, свернулся калачиком и уснул.
– Эй… не спи – замерзнешь! – растолкал его Глеб и кивнул в сторону Нагатинской. – Вон, Хрящ на всех парах несется, неймется ему, болезному.
Влад вздрогнул. Вроде бы всего на пару секунд глаза прикрыл, не более, а прошло не так уж и мало времени. Раньше он никогда не дремал в дозоре, да и спал сегодня нормально, никакими кошмарами не мучился. Снилась какая-то муть, но он ее не запомнил совершенно. После пробуждения остался лишь незначительный неприятный осадок, но от него очень быстро удалось отмахнуться.
– Хряк он, а не Хрящ, – фыркнул Миха. – Сейчас опять заведет то же самое: не прибыла еще моя посылочка? А я жду ее, прям, заждался.
Глеб прыснул, уж больно похоже спародировал Миха интонации казначея станции.
– Ребятки, ну как?! Не прибыла еще моя посылочка?! – донеслось издали, и Симонов согнулся от смеха рядом с Глебом, а затем и Миха к ним присоединился, очень довольный собой.
Бравые дозорные успели отсмеяться аккурат к тому моменту, когда казначей затормозил рядом с ними, шумно дыша и пританцовывая на месте. Хрящ был лысоватым, обрюзглым и тучным до неприличия. Винт говорил, будто необъятные размеры казначей приобрел из-за болезни, а не от переедания, но ему никто не верил, особенно молодняк. То, как Хрящ за спинами у нагатинцев нажирается от пуза, стало притчей во языцех и отдельным поводом для шуток.
– Не приходил пока никто, Анатолий Борисович, – ответил ему Влад, первым взявший себя в руки и нацепивший на лицо серьезное выражение.
Хрящ покачал головой, с полминуты отдувался, переминаясь с пятки на носок. Достав из кармана платок, отер красноватое потное лицо, промокнул лысину и выдал:
– Ну, как же так, а? Еще ж три часа назад прийти должны были.
– Мало ли, задержались, – ответил Глеб и пожал плечами. – Может, они решили переночевать на станции, а завтра утром к нам отбыть.
– Нет, ну это… – Хрящ похлопал ладонями, будто стремился привлечь внимание (зря, дозорные и так смотрели на него). – Просто ни в какие ворота! Как так можно?! – воскликнул он и развел руками. – Как так можно, я вас спрашиваю, а?
Вопрос, разумеется, был чисто риторическим.
– Не волнуйтесь, Анатолий Борисович, – сказал Симонов, – наш туннель – мирный, по нему от Тульской и обратно люди ходят спокойно, а тут еще и не пара-тройка человек, а большая вооруженная группа. Ничего с ними не случится.
– Помяните мое слово, – перебил его Миха, – какая-нибудь тетка решила родственников навестить и задержалась. Языками зацепились. Вы ж знаете этих баб. А может, с торговцами о поставках вовремя договориться не вышло.
– Вот! – Хрящ поднял вверх указательный палец и погрозил им угадывавшемуся в темноте потолку. – А я давно говорю, что надо нам свое хозяйство развивать. Чего мы держим-то? Ну, свиней, ну, плантации грибов, прости господи, высадили. Только разве это хозяйство? Мы пока без связи с Тульской можем прожить лишь впроголодь, а ведь в состоянии сделаться одной из зажиточных станций! А почему не живем хорошо? Потому что стараемся плохо.
– И нас объективно мало, – поддакнул Глеб.
– О да! И это тоже. Но разве это повод опускать руки? Нет, голубчики мои! Не повод вовсе! Про ВДНХ слышали? Они там как грибным чаем торговать начали, раскрутились, вот народ отовсюду и потянулся к ним. И у нас так будет, нужно только быть упорными и работящими, не разводить бардак на ровном месте! И будем мы побогаче многих.
«С какой такой радости, интересно?» – подумал Влад, но, разумеется, промолчал. Не имел он права на подобные вопросы, да и Хрящ ничего объяснять ему не стал бы.
– А вот, скажем, если нам свиным молоком торговать, а? – заявил казначей. – Сосцов у свиньи много, упаришься, пока надоишь, еще и животные эти жадные и подозрительные, заразы. Но товар редкостный и нужный! Продукт весьма питательный. В нем, например, около восьми с половиной процентов жира, а одна свинья в день может произвести около пяти литров! О!
«Никаким молоком проблему не решить, – подумал Симонов, – да и вряд ли с ним все просто, иначе кто-нибудь уже давно придумал бы продавать его. И постоянный транзит товаров не светит Нагатинской ввиду ее расположения – весьма, надо сказать, непростого. Так и продолжим жить за счет подачек».
Если бы не сталкер Винт, время от времени навещавший Влада и делившийся с ним слухами и домыслами, тот так и остался бы в неведении относительно того, почему часть народа с Добрынинской вообще отправилась сюда. Пусть станция и страдала от перенаселенности – народ жил как на самой платформе, так и под ней, используя станционный зал под свинофермы, – но если уж люди и решались перебираться, то на другие станции содружества, а не создавать себе новый дом на периферии.
Хотя Добрынинская относилась к Ганзе, люди здесь жили бедно. Единственный плюс – дрезины по кольцевой линии ходили. Смежная с ней Серпуховская тоже похвастаться богатством не могла. На ней и не производили-то ничего. Народ жил спекуляцией. О Тульской и вовсе говорить не стоило, Нагатинской же было еще хуже. Она становилась крайней. Южнее нее находились Нагорная, Нахимовский проспект и Севастопольская – откровенно неблагополучные, а дальше вообще творилось черт-те что. Каких только россказней не ходило! Винт обмолвился однажды про ментальную опасность, жаль, не уточнил, что это значит (может, и сам не знал). Однако именно он затащил Влада в группу будущих нагатинцев и едва ли не заставил главу его взять.
«Ты держись меня, – сказал сталкер тогда Владу и заговорщицки подмигнул, – я плохого не посоветую. К тому же я тоже не собираюсь на Тульской сидеть, буду к тебе заходить, а если что, постараюсь вывести своими тайными тропами».
«Лучше домой меня проводи», – попросил парень. Заговаривал он об этом уже не единожды, и каждый раз Винт отказывал. Он вообще не любил Красную линию и искренне полагал, будто Владу делать там нечего. Отказал и тогда.
Если и славились чем-то Тульская с Серпуховской, то разве что проживающими на них бойцами. Да и в оружии недостатка не было. Снаряжали будущих нагатинцев, как говорится, всем миром. Многие спецназовцы отправились вместе с переселенцами, да так и остались с ними, неся вахты в южных туннелях и в свободное время наставляя юнцов, таких, как Влад и Миха с Глебом, на путь истинный и обучая тому, что сами умели в совершенстве: выживать и убивать.
Винт часто отлучался по своим делам, но неизменно возвращался. Примерно через неделю-полторы он и рассказал, что дело вовсе не в расселении Добрынинской, а в создании южного форпоста, в котором были заинтересованы все три станции, заключившие между собой соответствующий договор о сотрудничестве. Они обязались поначалу, пока станция обживалась, помогать Нагатинской оружием и людьми, а также продовольствием.
«Дабы было кому, случись что, предупредить», – сказал тогда Винт.
«То есть, все мы, находящиеся здесь, – смертники», – подытожил Влад и в тот момент всерьез задумался – а не рвануть ли самостоятельно на Фрунзенскую? В конце концов, не впервой ему будет одному по туннелям шататься.
«Как и остальные жители метро, – философски ответил на это сталкер. – Ты думаешь, на Тимирязевской не смертники жили? Смертники. Только они об этом понятия не имели, пока крысы не полезли. А на синей ветке? Э-эх, парень… – и махнул рукой. – Все мы в метро эти самые смертники и есть, что вовсе не значит, будто позволим кому-нибудь себя хоронить раньше времени, – а потом он оставил поучительный тон и прямо сказал: – Ты на Добрынинской нормально жить не сумел бы. Там народец гниловатый и слишком сильная круговая порука. Не вписываешься ты, чужой ты им. На Тульскую сам не пошел бы, знаю я тебя, а здесь будет попроще. Во-первых, народу меньше, а значит, отношения между людьми более доверительные. Во-вторых, как бы плохо ты о Ганзе ни думал, а люди на Нагатинской душевные собрались. В-третьих, тебя после этакой школы жизни с удовольствием примут где угодно, хоть в Полисе».
Утверждая последнее, Винт, конечно, хватил через край, но Симонов спорить не стал. На Нагатинской он точно не чувствовал себя лишним.
– Так вот, о чем это я? – произнес Хрящ и пожевал губами. – Этих оболтусов, – кивок в сторону Михи и Глеба, – просить о чем-либо бесполезно, поскольку ничего не запомнят, а ты, Влад, как кто появится, пришли уж весточку, будь так добр.
– У нас смена вот-вот прийти должна, – предупредил тот. – Вряд ли дождемся группы.
– Ну, а вдруг, – сказал Хрящ. – Я не обижу.
«Сказочник вы, Анатолий Борисович», – подумал Влад, но кивнул, соглашаясь.
Хрящ быстро откланялся и был таков.
– Вот же чудак-человек, – заметил Глеб, – у меня стойкое ощущение, что он по станции перемещается исключительно бегом. Ни разу его спокойно шагающим не видел.
– Вес сбрасывает, – фыркнул Миха. – Ну… Эй-эй, ты чего?!
Симонов вскочил, схватившись за автомат и передергивая затвор. Он мог поклясться: нечто ужасное надвигалось из туннеля. Парень не понимал, что именно, но оно точно существовало, неслышно подбиралось на мягких лапах и обещало скорую беду. Сердце подпрыгнуло к горлу и теперь трепыхалось в нем, его стук отдавался в висках, спина промокла от холодного пота.
– Влад, ты это… оружие положи! – тихо и ласково сказал Глеб и вздрогнул, встретив тяжелый взгляд светло-серых глаз.
Рядом, полуприсев, застыл Миха, кажется, он никак не мог решить, стоит ли обезвреживать неожиданно помешавшегося приятеля и как на него лучше накинуться, чтобы не словить пулю.
Немая сцена продолжалась, наверное, около минуты.
– Фух… – шумно выдохнул парень, опуская автомат. Паника схлынула столь же быстро, как и накатила, – мгновенно. – Показалось.
Его трясло, кожа горела, пот лил градом. Ощущение под рукой шероховатой стены, за которую Влад схватился, боясь упасть, намертво ввинтилось в память.
– Ты так больше не пугай, – попросил Миха. – Хотя я и согласен с нашим главой: всяко лучше перебздеть, чем недобздеть.
– Было жутко, – заметил Глеб. Медленно приблизившись, он забрал у Симонова автомат, а тот отдал без сопротивления и даже с облегчением. – И как ты это объяснишь?
– Паническая атака, – буркнул Влад. Голос повиновался плохо, но парень уже понемногу приходил в себя и сумел выровнять дыхание. – Винт рассказывал, подобное иной раз случается.
Еще тот упоминал, что в метро появилось немало тварей, научившихся охотиться с помощью неких психических волн, позволявших им приманивать, а затем и пожирать людей. Ходили слухи, будто у некоторых, родившихся уже под землей, имелся иммунитет к подобного рода воздействиям. На них «зов» тварей действовал с точностью до наоборот, вызывая тревогу, а иногда и неконтролируемый страх. Правда это или нет, вряд ли можно было понять самостоятельно. В конце концов, на Красной линии уже давно успешно применялись отпугиватели крыс: специальные свистки, неслышные человеческому уху, но обращающие в бегство этих бестий. Возможно, нечто точно так же действовало и на людей, вот Владу и поплохело. Пообещав себе подробно рассказать Винту о случившемся, он не обмолвился больше с приятелями ни словом.
Сменщики, ожидаемые ими уже давно, подошли минут через десять. Миха накинулся на них чуть ли не с кулаками. Завязалась перебранка, правда, тихая и довольно вялая, все же туннели бурному выяснению отношений не способствовали. Егор – лидер подменяющей их тройки – наградил Симонова подозрительным взглядом, но тут его вовремя отвлекли, и вопрос, который он уже было решил задать, так и не прозвучал.
Обратно на станцию Глеб, Влад и Миха возвращались повеселевшие и приятно уставшие. Об инциденте забыли – если не навсегда, то хотя бы на время. Каждый предвкушал еду и глубокий сон.
– Эй, Лех! – вдруг окликнул Глеб отиравшегося у самого начала платформы парня, – а я думал, ты на Тульскую со всеми ушел.
– Как видишь, нет, – не особенно доброжелательно ответил тот, повернулся к дозорным спиной и поспешил уйти.
– Тоже мне, – пробормотал, сплюнув под ноги, Глеб. – Не очень-то и хотелось с тобой разговаривать.
– Еще один Хряк, – поддакнул ему Миха.
Сына казначея, Алексея, не любили, но терпели из-за положения, которое занимал на станции его отец, Анатолий Борисович Хрящ. И виноват в том Алексей был сам: уж слишком высокомерно цедил слова, когда с ним заговаривали, и всем своим видом показывал, будто он – особенный, а окружающие – лишь грязь на его сапогах. Почему и зачем? Чужая душа – потемки. И ведь не было в нем ничего особенного. Умом и предприимчивостью он не отличался. Отвагой – тоже. Да и выглядел совершенно бесцветным, хотя и родился наверху: практически белые, короткие волосы, серенькие редкие брови и ресницы, светло-голубые глаза, которые кто только ни называл рыбьими. Фигура долговязая, но хоть не отцовская.
Симонов во время этого короткого разговора даже глаз от пола не поднял. После сильного эмоционального напряжения, пережитого им в туннеле, его затопило полное безразличие ко всему вокруг. Единственное, чего он хотел – добраться до дома, рухнуть и проспать часов двенадцать, по возможности обойдясь без кошмаров. Лишь где-то в уголке сознания зудела мысль о том, что группы они так и не дождались, и это очень плохо.

Глава 2

Туннель неосвещенный – Влад понимал это очень четко, как и то, что вокруг него лишь легкий сумрак, позволяющий что-то различать и не натыкаться на стены. Отдельные детали даже слишком бросались в глаза, застревая в памяти.
Белели маленькие косточки крысенка у одной из стен. На ней же, вероятно, еще в прежние, мирные годы кто-то написал ярко-желтой краской: «Здесь начинается путь обреченных», а чуть ниже: «Путь домой».
Винт рассказывал, что когда-то, еще в пору его юности, сталкеры Москвы (тогда они звались диггерами) спускались под землю в поисках приключений. Большинство из них просто исследовали туннели и развлекались ролевыми играми самого разного толка: от историй про отряд гномов, пробиравшийся через гибельную Морию и спасавшийся от многочисленных ратей орков, до различных апокалиптических сценариев. При упоминании о последних на губах Винта всегда появлялась печальная улыбка, он долго смотрел, ничего не видя, словно внутрь себя, и неизменно прибавлял: «Как в воду глядели». Кажется, он был одним из тех самых сталкеров, только вовсе не играл, а пытался найти то ли библиотеку Ивана Грозного, то ли бункер Сталина, или просто ход в древние московские катакомбы. Не все ли теперь равно? Хотя и сейчас нет-нет, да ходили байки про то, как какой-нибудь бедолага, заплутавший в туннелях, выходил в эти самые катакомбы, а вот дальше всяк продолжал по-своему. То про невидимых наблюдателей рассказывали, то о тайных знаниях древних, то о призраках и прочей дряни.
Когда с юга через Нагатинскую прошел большой караван (хорошо, в дозоре тогда стояли многое повидавшие на своем веку бойцы, а не кто-нибудь вроде Михи и Глеба, кто с перепугу мог открыть огонь), один из сопровождавших его сталкеров разговорился. Вроде бы он однажды «промахнулся» мимо Площади Революции (она тогда еще не принадлежала Красной линии, и за обладание ею шли ожесточенные бои) и забрел в странный туннель, чуть ли не отвесно уходящий вниз, причем не было в нем даже намека на присутствие крыс или какой-нибудь еще живности. То ли мужика преследовали, то ли всему виной было любопытство, но полез он дальше и через некоторое время оказался в огромном зале, больше напоминавшем пещеру – уж точно не обычное метро. Он даже о сталактитах рассказывал, но тут уж Симонов ему не поверил. Откуда бы им там взяться? А посреди этой пещеры стоял самый настоящий терем, причем деревянный, но дерево было не простое, а окаменевшее. Жаль, Влад окончание не дослушал: главный по каравану дал приказ отправляться дальше.
В стене слева черным провалом выделялась ниша. В ней странным напоминанием о прежнем мире валялась кепка, состоявшая из козырька и ободка, с помощью которого она держалась на голове: ярко-оранжевая, с синими волнами и маленькой схематичной фигуркой плывущего человека. Винт рассказывал, что до Катастрофы любил купаться. Парень ему не слишком верил, искренне не понимая смысла подобного времяпрепровождения.
В подземке кое-где просачивались грунтовые воды. Для некоторых станций они представляли немалую опасность. Все еще текла речушка, убранная с глаз долой еще при каком-то из царей из-за многочисленных нечистот, в нее сливаемых, и отвратного запаха. В нее бы точно никто по доброй воле не полез. Страшно было даже предположить, какая дрянь могла там водиться, не говоря уж о различных монстрах, только и ожидавших, когда к ним притопает свежее мясо.
Мир перевернулся. Об этом можно было говорить сколько угодно, но Симонов точно не собирался горевать, страдать и заламывать руки. Он родился уже здесь: в темном таинственном лабиринте, среди туннелей, ходов и лазов, заброшенных и жилых станций с многочисленными палатками и даже коробками, заменявшими людям дома. Его жизнь протекала в сумраке, при красном аварийном освещении и волшебном сиянии неоновых и ртутных ламп. Он попросту не знал мира наверху, а все рассказы о нем воспринимал как сказки. Даже если они и являлись правдивыми, к самому Владу они не имели никакого отношения.
Из бокового ответвления потянуло гнилью, сладковатым омерзительным запахом разлагающейся плоти. Там обитало очередное чудище, то ли порожденное радиацией, то ли давно, еще в мирные времена, взращенное нечистотами огромного мегаполиса и мутировавшее под воздействием всякого рода химии, попадавшей сюда. Сейчас оно спало, и Владу совсем не с руки было его беспокоить. Гораздо сильнее тревожил его некто, шедший за ним по пятам. Человек? Мутант? Не виданное ранее существо? Призрак?.. Парень не знал и не стремился узнать, он лишь пытался идти как можно тише и спокойней, стараясь не показывать страха и не поддаваться панике, прекрасно понимая: стоит побежать или показать, будто заметил слежку, и все – конец.
А совсем рядом жили люди: выращивали грибы, кормили свиней, питались сами, смеялись и плакали, травили байки у костра, спали… И герои нового времени – сталкеры – поднимались наверх, в более уже не принадлежащий человечеству мегаполис под древним и таким родным названием – Москва.
Преследователь приблизился, в спину ударил ледяной ветер, вмиг продравший до костей. Влад стиснул зубы, невольно ускоряя шаг и собирая в кулак всю имеющуюся в его распоряжении силу воли. Выдать себя – смерти подобно; не выдать – невозможно.
За спиной – шаги, а не цоканье по полу острых коготков, не шелест чешуйчатого тела. И шаги человеческие, не какой-нибудь дробный перестук, не позволяющий понять, сколько ног у преследователя: две, три, а то и восемь, как у коня Слейпнира, в незапамятные времена принадлежавшего какому-то северному то ли богу, то ли герою.
Выдох в самую шею. Теплый воздух пошевелил волосы на затылке, но ледяной ветер не угомонился, кажется, даже обрел большую силу – еще минута, и заморозит окончательно, превратив в ледышку или камень.
– С-скучал? Приш-шел-л, – произнесла… произнес… произнесло… неясно кто прямо на ухо, и парню просто кровь из носу захотелось обернуться, пусть это и стало бы для него началом конца. Конца всему! Именно в это мгновение он четко осознал, что спит в своей палатке, которую делит с Винтом и еще одним нагатинцем, Семеном – дозорным неблагополучного южного туннеля. Однако это ничего не значило, ведь, если обернется сейчас, уже не проснется никогда.
Ноги словно приросли к полу, но это вовсе не помешало начать поворачиваться – хотя бы периферическим зрением поймать преследователя…
– А группа так и не дошла, между прочим, а ты дрыхнешь, беды не зная, – сказали над ним громко. – Просил ведь не ставить тебя в дозор вместе с этими оболтусами: они на тебя плохо влияют. Давай-давай, глазки открывай. Зла на тебя, Влад, не хватает. Вижу же – не спишь уже.
Сон слетел мгновенно. Симонов больше не видел туннеля, не ощущал ледяного ветра и присутствия странного преследователя. По поводу последнего внутри шевелилось разочарование и сожаление, все же любопытно было, кто же это такой, но Влад отогнал все неуместные мысли усилием воли. Не до них теперь.
– Как это – не дошла?! – воскликнул он, привставая и открывая один глаз. Помотал головой, прогоняя остатки сна, и уже нормально, двумя глазами, воззрился на Семена. – Добрутро.
Крупный, лысый мужик с очень темными, едва ли не черными глазами и с кривым шрамом на подбородке, казалось, занял всю палатку, а ведь была она не такой уж и маленькой. Винта на станции уважали, ему и выделили отдельный «дом», а потом он пустил к себе пожить Симонова и Семена, мотивируя тем, что бывает здесь от случая к случаю, да и тогда часто остается у недавно овдовевшей Софьи Антоновны, заведующей свинофермами, или у Клавдии, или еще у кого-нибудь из местных женщин.
– А вот так-то, Владка, – сказал Семен и растянул губы в очень нехорошей улыбке. – Так-то… – повторил он, – никто и не думал, будто мы с севера неприятностей огребем, все за юг беспокоились, а оно, видишь, как обернулось.
– А наши точно выходили с Тульской? – усомнился парень.
– У нас еще и проблемы со связью, малой – прямо все одно к одному навалилось. С Тульской лишь тридцать минут назад поговорить удалось – сказали, группа ушла двенадцать часов назад. Даже если предположить, что заплутали, не там свернули, хотя дорогу, как облупленную, все наизусть знают, давно поняли бы ошибку и вернулись. И связь, кстати, сразу после разговора приказала долго жить. Может, эти бедолаги обратно добрались – гадай теперь.
– Странно… – проговорил Влад. Дозорный на это лишь скептически фыркнул.
– Обрывы телефонной линии и раньше случались, это как раз не беспокоит, – проговорил он. – Но вот пропажа людей… очень неприятно.
Симонов нахмурился и потер лицо ладонями. Выходит, не оттуда они ожидали опасности? Пока стерегли южный туннель, кто-то подобрался с севера?..
– Оболтусов твоих уже допросили, ничего вразумительного они так и не сообщили. А я решил с тобой переговорить, так скажем, по-соседски.
– Почему не разбудили раньше?! – удивился Влад.
– Добудишься тебя, как же, – фыркнул Семен. – Если бы не дышал учащенно, вообще могли бы предположить, будто помер или в летаргический сон впал. В общем, решили поначалу оставить тебя в покое, допросили братцев-акробатцев и начали спешно собирать группу. Как проводили, так я снова к тебе и заглянул.
– Сколько я спал?
– Часов шесть.
Парень тихо выругался. В отличие от большинства знакомых ему людей, способных урывать на сон по два часа, а потом нормально себя чувствовать, ему требовалось минимум четыре, а то и все шесть или восемь. Прикорнуть на полчаса можно было и не рассчитывать – подобное издевательство над собственным организмом было чревато головной болью и общим муторным состоянием, предшествующим обычно простуде, а также повышенной тревожностью. Лучше уж было не ложиться вообще. И спал он обычно очень крепко, не реагируя ни на кого и ни на что.
– Ты говори-говори, давай. Не молчи, – потребовал Семен. – Миха вроде начал блеять, будто ты в белый свет, как в копеечку, чуть палить не начал ни с того, ни с сего, и вообще едва не сбрендил, но Глеб его вовремя одернул.
– Вот черт…
– Угу, – покивал Семен, пофыркав, – скажи приятелю спасибо: ни в поисковые группы, ни в дозоры тебя отправлять пока не будут… дня три. Понаблюдают. И к оружию тебе, разумеется, тоже лучше не подходить. Больно его на Нагатинской много, и все прекрасно помнят, как поехавшие крышей клали окружающих почем зря.
– Может, меня еще и под домашний арест посадят? – буркнул Влад.
– На это можешь и не рассчитывать.
– Жаль. Я хоть выспался бы нормально, – проворчал Симонов и передернул плечами. Несмотря на все его усилия, недавний сон никак не шел из головы и даже не становился менее реальным, как это обычно бывает с кошмарами. – И где я пригожусь? На свинячьей ферме?
Семен окончательно развеселился, даже взгляд его потеплел, хотя случалось подобное нечасто.
– Ну, уж от подобной участи я тебя отмазал, не боись. Палатки починять не разучился? – спросил он с усмешкой. Влад покачал головой. – Вот этим и займешься пока. А там… приставят к тебе надсмотрщика из ветеранов и погонят в туннель: либо на юг, либо на север.
– Юг?.. – не веря, переспросил парень.
– Север предпочтительнее, – не поддержал его энтузиазм Семен. – Ты ведь сам до Тульской и обратно ходил не единожды. Бывало, и в одиночку, что лично я совсем не одобряю, но отдаю должное дури юности. Повторяю тебе: не бойся загреметь в разнорабочие, я… да и многие другие сразу видим, кто чего стоит. Тебе, по-моему, на роду написано с автоматом наголо по туннелям бегать, а не сидеть на станции под крылышком у какой-нибудь наседки и человеческое поголовье увеличивать. Не случись пропажи группы, тебя уже на будущей неделе сняли бы с дозора в северном туннеле. И полетел бы ты к нам на южное направление птицей-невелицей, – он развел руками. – Но, видно, не судьба. Ты только это… – он приложил к губам указательный палец. – Не загордись, а то знаю я, какие разговоры у вас, молодежи, ходят про Нагорную, мутантов, призраков и ментальную угрозу.
– Это само собой, – вздохнул Влад. – Я не трепло. – Если он и гордился, то вовсе не переводом, а отношением этих не раз бывавших в стычках людей, разглядевших в нем нечто, чего он сам не замечал, и готовых не только учить его всему, но и в скором будущем доверить ему свои жизни.
– Ну, спящий красавец, пробудился окончательно? – поинтересовался Семен.
Симонов, фыркнув, кивнул.
– Руки не трясутся? Нервишки не шалят? Я тебя успокоил относительно дальнейшей судьбинушки?
Влад снова покивал.
– Говори, – велел Семен. – Чего с тобой приключилось?
– Да ничего особенного, – вздохнул парень, – панические атаки иной раз и просто так случаются. Судя по рассказанному тобой, предположительную гибель нашей группы я точно почувствовать не мог – время не совпадает.
– Кто ж тебя знает… – протянул Семен и нахмурился. – С вами, рожденными под землей, никогда не угадаешь, чего вы умеете. На меня, например, отсутствие нормального освещения до сих пор действует угнетающе, хотя и привык за столько-то лет, а тебе хоть бы хны. И в туннелях, в которых я – будто крот слепой, ты на стены не натыкаешься. И это ведь только первое поколение, я даже предположить боюсь, что дальше случится.
– И станем мы гномами, – усмехнулся Влад, вспомнив еще одну любимую присказку Винта.
– Или человек, наконец, откроет у себя третий глаз, – хохотнул Семен, – и познает все прелести эхолокации, рентгеновского видения и… еще чего-нибудь.
– Меня словно коснулось… – прошептал Симонов. – Такое гадостное… чуждое, непонятное, будто ночной кошмар. Только я вместо того, чтобы бежать, схватился за оружие. Палить не начал бы, здесь Миха не прав, только если бы тварь показалась, но она была далеко. Я просто ее «голос» почуял… – и замолчал, окончательно запутавшись. Слова расползались от него, как тараканы, правильно описать собственные ощущения не выходило.
– Ясно… – протянул Семен, словно действительно понял и уже сделал выводы.
В палатку просунулась всклокоченная голова Михи:
– Эй, Влад, пошли. Я приволок палатки, которые починять надо. А то вас тут слишком много, мы с Глебкой уже не поместимся.
– Вас-то за что? – удивился Симонов, решивший было, будто трудовая повинность касается его одного.
– Так оплошали же все трое, а еще на тебя не донесли.
Влад скривился и приподнял бровь. Миха вздохнул, потупил взгляд и буркнул:
– Ну… то есть, сразу не донесли, что ты за автомат схватился и резко вскочил. Ну… короче, вот. А еще, как ни крути, именно в нашу смену исчезла группа, а мы лясы точили и могли не услышать их криков о помощи, и вообще… – он махнул рукой. – Ладно, ждем тебя снаружи, – и, повздыхав, покинул палатку.
– Не бери в голову, устаканится, – шепнул Семен. – Дуй, давай, на губу. Я пока здесь посплю, заодно за тобой пригляжу.
– Как приглядишь? – фыркнул парень и полез на выход. – Из сна?
– Ага. Одним глазом.

Глава 3

Народ толпился у северного туннеля, переговаривался. Приглушенный гул голосов, многократно усиленный обитающим на станции эхом, начинал уже изрядно давить на уши. Однако вот вперед вышел главный администратор станции Нагатинская, полноправный представитель станции Тульская и Содружества Станций Кольцевой Линии, то бишь Ганзы, ответственный за безопасность на серой ветке и смотритель южного направления Виктор Никитич Щербин, в просторечье – глава.
– Тихо! – прокатилось по станции и зазвенело где-то у самого свода.
Щербин олицетворял на станции закон и порядок, никогда не позволял себе быть необъективным. Никто его за руку не ловил в плане несправедливого перераспределения ресурсов – этого было достаточно, чтобы его и уважали, и слушались практически беспрекословно.
Конечно же, недовольные имелись, да только где их нет, недовольных этих? Большинство понимало, что Нагатинская – крайняя станция, а значит, все самое лучшее должно идти на оборону. Бойцы здесь не просто слыли привилегированным классом, они являлись таковым по сути. Им полагался дополнительный паек, премиальные. Тех, кто постоянно нес вахты в туннелях, освобождали от трудовой повинности на грибных и свиных фермах – дабы не отвлекать от самого важного. Во многом потому Влад со своими приятелями и напросились в дозорные.
Благодаря «земледельцам» жители станции не умирали от голода и могли довольно долго продержаться без поставок с других, давно уже обжитых станций, но для молодежи «копание в дерьме» казалось непривлекательным занятием. Им хотелось приключений – стать если не сталкерами, то хотя бы легендарными дозорными, способными в одиночку остановить волну мутантов и повернуть ее вспять.
Наравне с боевиками ценились техники. От их умения починить электрогенератор или водяной фильтр действительно зависело все. Еще неизвестно, от чего сдохнуть хуже: от когтей и зубов тварей, рвущих на куски и сжирающих живьем, или от мертвой воды и радиации, меняющей изнутри, превращающей еще недавно разумного и здорового человека в гнилой кусок мяса, а то и в нечто кровожадное и опасное.
А уж оружейники, способные не только починить уже имеющееся, но и модернизировать или создать нечто свое, вообще считались достоянием всего метрополитена, и берегли их, как зеницу ока. Винт предрекал времена, когда умение творить и чинить станет чем-то вроде магического искусства. И будут передаваться из уст в уста мифы и легенды о чародеях, ходящих среди людей и дышащих с ними одним воздухом. Потому-то он и не слезал с Симонова, пока тот не начал заниматься математикой, геометрией и физикой. Сталкер утверждал: это, мол, очень нужно и точно когда-нибудь пригодится.
Влад не спорил. Ему нравилось учиться, но особенно зубодробительные формулы вызывали у него ярость и отчаяние. Мозг, отупевший от физического труда и вглядывания в темноту, требовал иного приложения.
Желание заняться чем-нибудь еще, кроме изнурительного выживания, овладевало не только Симоновым. Глеб, например, когда выдавалась у него свободная минутка, рисовал. Сначала он просто водил пальцем по земле или песку. Затем Семен, разглядев его художества, посовещался однажды с главой и выдал ему зубило, молоток и несколько каменных плиток. «Ваяй, коли душа к этому лежит. Будешь у нас кем-то вроде местного египтянина. Но, чур, только в свободное время», – усмехнувшись, сказал он. Потом «фрески» заприметили челноки, пришедшие на Нагатинскую с Тульской – посмотреть, как дела обстоят, чем люди живут, и не удастся ли чего приобрести-толкнуть. Каменные картинки они купили за патроны и даже, говорят, очень выгодно продали.
«Выживание выживанием, а душа человеческая все равно требует большего, высшего, горных вершин, преодоления и искусства», – утверждал Винт и рассказывал о странных людях, кочующих от станции к станции, причем не только по ярмаркам Ганзы, но порой и далеко за их пределами.
«Не столь и малочисленными группами они передвигаются, – говорил он, – словно бы и челноки, но другие. Могут они, конечно, и товаром приторговывать, вроде того же чая, которым ВДНХ знаменита, но основной доход получают от всевозможных поделок, рассказов, песен и танцев. Даже гадалки у них встречаются».
Влад слушал, удивляясь. Либо ему не везло по жизни, либо склад ума был иным, но он не представлял, как можно платить за то, что тебе расскажут какую-нибудь историю или споют песенку. Или того пуще – наплетут с три короба, якобы предсказывая судьбу. Винт, видя его сомнения, лишь посмеивался: «Жизнь остается жизнью и, несмотря ни на что, никто не желает для себя, знакомых, да и человечества в целом полного оскотинивания. Вот и привечают на станциях искусников, скоморохов или, как их прозвали на Ганзе, менестрелей». Винт еще пренебрежительно добавлял, будто на Красной ветке их кличут цыганами и не особенно жалуют, но такие его слова парень предпочитал пропускать мимо ушей.
Багровый станционный свет слегка усилился. В нем седая макушка главы начала отсвечивать кроваво-красным. Как-то по-особенному выделялся прорезанный глубокими морщинами лоб, а глаза будто запали или вовсе отсутствовали – лишь глазницы недобро темнели на скуластом лице. Глава станции, Виктор Никитич, не только вызывал Винта к себе, но и лично заявлялся порой к нему в палатку, и пусть Симонова немедленно отсылали из нее куда подальше, главного человека станции он видел вблизи и находил совершенно обыкновенным. Не было в нем ничего особенного на самом-то деле. Однако сейчас казалось – перед ними не совсем человек. А кто, Влад ответить затруднялся. Хотя в книжке про братство кольца, попавшей по счастливой случайности в его руки месяц назад, имелась замечательная иллюстрация. Пожалуй, именно Балрога, демона огня, и напоминал сейчас глава сильнее всего.
– Поскольку уже поползли слухи, – надтреснутым, хриплым, но неожиданно сильным голосом проговорил он, – считаю необходимым сделать официальное заявление и ситуацию прояснить. Для начала по исчезнувшей группе, вернее, по двум.
Шепотки прекратились. Имелись бы поблизости крысы, удалось бы услышать их шуршание и попискивание, но их не было. Мертвая тишина, правда, не наступила: люди продолжали переминаться с ноги на ногу, шуршать одеждой и, в конце концов, дышать.
– Прошло уже два дня, приходится констатировать, что людей мы потеряли.
Из многих глоток вырвался полувздох-полустон. Первая группа насчитывала человек десять: в основном, торговцы и те, кто, отправился навестить родственников. Их, конечно, сопровождали люди с оружием, но не слишком опытные, на уровне того же Симонова или Михи с Глебом. Никто не ждал беды с северного направления. Охрана группы была формальной, чисто для галочки, поскольку инструкцией положено. Во вторую уже входили хорошо вооруженные ветераны и техник, который успел устранить неполадки с телефонной линией прежде, чем эта группа тоже исчезла безвозвратно – пугающе тихо и без единого выстрела.
– Я связался с Тульской. Там подтверждают, что никто с нашей стороны до них не доходил, – продолжал тем временем глава.
Кто-то, стоящий сзади и чуть справа от Влада, грязно выругался тихим хриплым голосом. Тот машинально обернулся, но говорившего не увидел. Теперь там стояла испуганно зажимавшая рот женщина – Виктория Синельникова, потерявшая в той, первой, группе сестру и мать, а во второй – отца.
Симонов тотчас отвернулся, на несколько долгих секунд задержав дыхание, сжав кулаки и прикусив губу. Он чуть ли не до колик, трясучки и зубовного скрежета боялся находиться рядом, говорить или мельком пересекаться взглядом с людьми, потерявшими родичей и переживавшими это горе. Порой парень даже думал, что ему повезло: никого по-настоящему близкого у него не имелось. Конечно, потерять однажды Винта или кого-то из немногочисленных друзей, Семена, с которым привык беседовать и делить палатку, будет очень неприятно и больно, но после этого жизнь не прекратится.
– Вот так и живем, – вздохнул кто-то. – Ждали беды с юга, а она с севера прокралась.
– Через час мы направим по северному туннелю третью группу. В нее войдут проверенные бойцы с южной границы, – говорил тем временем Щербин, не отвлекаясь. – На станции вводится чрезвычайное положение. Патрули усиливаются. Не задействованным в дозорах людям строго-настрого запрещается углубляться в туннели, – и добавил совсем другим, усталым и доверительным тоном: – Надо собраться, не паниковать, отвлечься, занять руки, а работы у нас для всех хватит.
– Что, если и эта группа пропадет? – спросил Иван Иваныч, главный техник станции, очень уважаемый человек. От административных дел он всегда старался держаться подальше, решений Виктора Никитича не оспаривал, лишних вопросов не задавал, говоря, что у него своя работа, но сейчас, видимо, и его проняло.
– Тогда и будем думать, – ответил глава.
– А можно поконкретнее?! – раздалось из задних рядов. Влад не без удивления узнал голос Алексея, сына станционного казначея, – раздраженный, и в то же время явно насмешливый. Так Алексей раньше позволял себе говорить разве что с ровесниками и «малышней», к которой причислял и Симонова – тот был младше него на целых шесть лет.
Хрящ-младший, пусть и ходил в дозоры, и нес вахты наравне со всеми, намеревался со временем занять место отца и уже начал вникать в детали его работы. Отчасти потому и перед главой лебезил, и раньше никогда не позволил бы себе не только подобного тона, но и выкриков с места.
«Странно…» – промелькнуло в голове у парня, но додумать мысль он не успел.
– Станция Нагатинская заключила известный всем вам договор. Возрождение станции в столь быстрые сроки было бы невозможно без поддержки Тульской, Серпуховской и Добрынинской. Наши люди в основном – уроженцы этих станций, хотя есть и пришлые. Но я готов признать и тот факт, что обратно нас не слишком-то ждут. Кого-то примут хоть сейчас, разумеется, но… – Щербин немного помолчал.
– Безрадостная перспективка какая-то, – заметил Алексей.
– Зато честная, – внезапно усмехнувшись, сказал глава. – И я хочу вынести на ваш суд три предложения. Первое: мы все, как говорят здесь некоторые, собираем манатки и уматываем на север по той дороге, по которой пришли, – народ загудел, но тотчас умолк, стоило Щербину поднять руку. – Второе: мы остаемся здесь, обкладываемся со всех сторон пулеметами и прочей убойной техникой, включая огнеметы, выставляем усиленные дозоры, патрулируем оба туннеля так, словно нас осадили твари, и никуда не ходим сами. Запасов у нас хватит, если не шиковать, ресурсов тоже пока достаточно. Грибные фермы расширим, благо, место есть. Опять же, у нас имеется немалое преимущество в сравнении с той же Добрынинской: перенаселенность Нагатинской явно не грозит еще очень долго. Все это, разумеется, не говорит о полной изоляции. Караваны к нам доходить будут, – он помолчал немного и все же добавил, изрядно понизив голос: – И через нас идти – в том числе.
«Ну да… было же такое, что через станцию проходили, – подумал Влад. – Хотя и чудно это. Кого ни спроси, всяк скажет, будто на юге серой ветки жизни нет, и даже приплетут миллион и одну историю о призраках и о прочей чертовщине».
– Как в сказке, – фыркнул Иван Иваныч. – Только в сказках третий путь положен, а ты о нем умалчиваешь. Какой третий вариант? Не тяни.
– А третий сам собой напрашивается, – сказал ему Щербин с улыбкой. – Исходя из сложившейся ситуации, от некой гадости, притаившейся, а может, и идущей именно с севера, целесообразно нам податься на юг. Разумеется, лишь в том случае, если вернуться на станции своего прежнего проживания возжелает большинство, и у нас не останется сил поддерживать и дальше достойную жизнь на Нагатинской.
– То есть как?! – ахнули несколько человек одновременно.
– Ишь, раскаркались, – цыкнул на них Иван Иваныч. – А вы чего думали, референдум проведем и за большинством потопаем? Это вам тогда на Красную ветку переселиться следует, там рай земной для тех, кто строем ходит. Лично я… – он немного помолчал, – староват уже для туда-сюда-обратно и вообще невозвращенец по жизни. Я либо здесь останусь, либо пойду на юг. Все равно я – атеист и не верю в призраков.
– Да кому мы там нужны? – зычно пробасил Павел Никонов, занимавшийся всем грибным хозяйством и сильно радовавшийся наличию обширных угодий для грибниц. – Не пойду никуда. На Добрынинской бомжевать? Я здесь человеком стал и обратно в муравьи не хочу. Остаемся.
– И передохнем, как мухи, – тотчас возразили ему.
Собрание медленно превращалось в несанкционированный митинг, а то и вообще в полный бардак. Влад вздохнул. До очередного дозора оставалось не так уж и долго. Правда, он пока не имел ни малейшего понятия, куда ему заступать, и снято ли с него наказание вообще.
В этот момент его бесцеремонно ухватили за плечо и потянули в сторону. Парень инстинктивно дернулся и лишь после того, как хватка ослабла, оглянулся. Рядом с ним стоял Семен в полном боевом облачении, с автоматом наперевес. Бронежилет – потрепанный, но готовый служить хозяину верой и правдой – делал солидную фигуру соседа еще крупнее. Обычно, отправляясь в дозор, он броник не надевал, разумно полагая, что твари стрелять в него не станут точно, однако сегодня, видимо, изменил свою точку зрения. В кобуре на бедре висел ТТ. Семен улыбался во все тридцать два зуба и выглядел довольным.
– Ты идешь с группой? – голос его неожиданно дрогнул. Симонов поспешил откашляться и улыбнулся в ответ, хотя на душе вдруг стало очень тревожно. Сколько раз он представлял себе похожее прощание; думал о необходимости быть твердым и решительным, ни в коем случае не собирался выказывать эмоции, даже почти убедил себя в том, что в такие времена, как сейчас, абсолютно нормально расставаться с друзьями навсегда. Такова жизнь, в конце-то концов. А теперь он совершенно растерялся, вмиг ощутив себя мальчишкой или даже ребенком, которому не зазорно ухватить огромного сильного дядю, отчего-то воспринимавшегося едва ли не старшим братом, за штанину и попросить никуда не уходить. И плевать, что Влад почти догнал Семена в росте, и ему давно уже не восемь лет. Плохо было все равно. После исчезновения двух групп все, кто входил в третью, казались смертниками.
Сосед хмыкнул и поглядел так, словно все понял и вообще давно уже практиковал чтение мыслей; мотнул головой в сторону от толпы, предлагая отойти. Парень кивнул и принялся пробираться вслед за ним. Люди, пусть и стояли кучно, предпочитали потесниться и отойти с дороги огромного боевика. Семен казался ледоколом, проламывающим и отодвигающим в стороны ледяные глыбы. Влад – небольшим суденышком, пристроившимся за ним и следующим по спокойной воде без малейших помех.
– Меняемся с тобой сегодня, – сказал сосед, когда они оказались вдали от лишних глаз и ушей. – Я – на север, ты – на юг. И, заметь, снова мне достается самое интересное.
Парень передернул плечами.
– Чур, в палатку никого нового не пускать, – рассмеялся Семен, но тотчас посерьезнел. – Не дрейфь, прорвемся.
– Угу, – ни на что большее Симонова попросту не хватило.
– Знаешь, из-за чего возникает большинство страхов, Влад?
– Из-за неизвестности, – ответил тот, практически не задумываясь.
– Точно! – согласно кивнул Семен. – Но ведь существует утверждение: я знаю, что ничего не знаю. Означает ли подобное, будто всю жизнь мы трясемся от страха?
– Нет, – качнул головой парень.
– Ну, вот и не кисни, – снова широко улыбнулся Семен. – Еще ни одна тварь меня не съела, хотя пытавшихся хотя бы понадкусывать встречалось немало.
– Потому ты в бронике? – не удержался Симонов от вопроса.
– Точно. Он у меня типа талисмана. Пару раз жизнь спас, не поверишь.
Ну, отчего же? Владу иногда казалось, будто он готов поверить буквально во все.
– Теперь от лирики переходим к физике, – сказал Семен. – Заступаешь в южный туннель вместе со своими обалдуями. Кроме вас, в дозоре будет еще человек пять, но все равно, смотри в оба и ушки держи на макушке, а хвост – пистолетом. Не хватало еще, чтобы пока мы выслеживаем одну тварюгу, вторая подобралась к нам с тыла.
– Я постараюсь.
– И вот еще что… Почувствуешь снова приближение паники – ни в коем случае не дави ее, а сразу тереби Кириллыча, он в вашем дозоре будет за главного. Я предупредил – присмотрит за тобой и помощь вызовет, если понадобится.
– Так… погоди, – парень почесал в затылке и нахмурился. – Ты что же, действительно считаешь, будто я почуял тварь?
– Будь моя воля, взял бы тебя с собой, но глава на этот раз больно суров, да и совесть у меня все же не совсем атрофировалась и отпала за ненадобностью. Потому живи, – пожелал Семен и хлопнул его по плечу. – Удачи, и беги уже. Кириллыч ждать не любит, – взглянув на часы, добавил он, после чего снова широко улыбнулся и побрел к северному туннелю.
Влад терпеть не мог прощаний, но почему-то вместо того, чтобы развернуться и поспешить к южному концу станции, он стоял как вкопанный и смотрел вслед Семену, во всех подробностях запоминая прямую спину, легкую, быструю походку и отсветы багрового освещения на лысой голове.

Глава 4

– Сам-то что думаешь? – поинтересовался Глеб, подсвечивая фонарем стену туннеля, тянувшуюся по правую руку.
– О чем ты? – спросил Симонов. На мгновение ему показалось, будто луч высветил какую-то надпись, но когда сам он направил на это место фонарь, то ничего не обнаружил.
Побегать, чтобы не опоздать, ему пришлось изрядно. Когда он достиг южного туннеля, возле него, переминаясь с ноги на ногу, стояло двадцать человек. Через пару минут подошел Кириллыч, смерил всех взглядом, пожал руки присутствующим и повел в темноту.
Поначалу шли все вместе, но вскоре им предстояло разделиться на три дозора: на пятидесятом, сотом и сто пятидесятом метре от станции. Пятеро, включая Миху, уже остались за спиной. В случае серьезного прорыва они будут последним щитом. Именно у них стоял чудовищный огнемет, готовый выжечь все живое.
Зная, какое сокрушительное оружие направлено в спину, было тревожно идти по туннелю. Не то чтобы Влад совсем не доверял окружающим его людям, но где-то в глубине души готовился к отвратительной, мучительной, но хотя бы быстрой смерти, если кто-нибудь вдруг сбрендит и разглядит очередных призраков в темноте, в которой ничегошеньки нет.
Тьма – она такая. Может стать другом и проводником, а может заморочить и свести с ума.
– Ты дурачка из себя не строй, – обиделся Глеб. – Я о том спрашиваю, о чем глава сказал.
Симонов хмыкнул. Однозначного ответа у него не имелось. Больше всего ему хотелось повторить слова Щербина: поживем – увидим.
Не ко времени и не к месту припомнился улыбающийся Семен в полном боевом облачении. Не мог он не понимать, на какую рискованную операцию подписался. Те, кто сопровождал вторую группу, вовсе не были зелеными юнцами. Однако радовался предстоящему опасному, если не смертельному, походу Семен абсолютно искренне – как скаковой конь, застоявшийся в деннике, – участию в скачках.
Хотелось бы Владу так же: жить без оглядки и от риска приходить в восторг. Адреналин, говорят, тот еще наркотик. Но парень попросту не мог, он не понимал, каково это – срываться в бой, не помня себя и полностью отдаваясь желанию победить любой ценой. Геройство геройством, благородные порывы благородными порывами, но должна была присутствовать некая внутренняя дурь в хорошем смысле этого слова, тяга к приключениям и уверенность в себе. Ничего подобного Влад не испытывал, хотя и старался честно выполнять возложенные на него обязанности и в дозоре не только лясы точил и чаек попивал.
– Домой хочу, – сказал он честно, решив ничего не придумывать.
– Домой? – переспросил Глеб и нахмурился. – На Добрынинскую? Но там ведь делать совершенно нечего.
Влад вздохнул. Его товарищ был уроженцем именно этой станции, потому и слово «дом» воспринял соответственно, совсем не подумав, что у собеседника он другой.
– На Фрунзенскую, – ответил Симонов. – Представь себе, я все еще надеюсь на нее вернуться.
– А я думал, ты уже давно выкинул из головы эту чушь, – буркнул Глеб, почему-то расстроившись.
Влад отвечать не стал, только покачал головой.
– Ты же со сталкером в одной палатке живешь, и вообще, Винт тебя опекает, – напомнил Глеб. – Уговорил бы его проводить, раз никто из наших к красным коммунякам не ходит.
– Масло масляное, – заметил Симонов.
– В смысле? – не понял его собеседник.
– Как будто бывают белые коммунисты, – фыркнув, пояснил тот. – А Винта я уговариваю уже давно, да все без толку. С ним вообще все непросто. Когда часто отлучается, забегает в палатку от случая к случаю, мы нормально общаемся. Однако стоит ему задержаться… – Влад покачал головой. – Спорить начинаем чуть ли не по любому поводу. У него взгляды на жизнь совершенно не совпадают с моими, а он ведь еще и давить пытается. Нет. Не пойдет он до Фрунзенской, а я с ним не собираюсь тащиться наверх, как бы он ни пытался вырастить из меня своего преемника.
– Забей… – посоветовал Глеб. – Старики все такие. А ты, значит, не очень-то и хочешь возвращаться на эту свою Фрунзенскую, – заметил он и улыбнулся. – Ты ж однажды уже в одиночку по туннелям ходил. И еще раз сумел бы.
– Наверное… – Симонов резко остановился, сам не поняв, почему, – просто ноги внезапно отказались идти дальше. Щекам стало жарко, но по позвоночнику сбежала струйка ледяного пота.
– Ты чего? – нахмурился его спутник.
Влад тихо выругался сквозь зубы, использовав парочку выражений, позаимствованных у Семена.
«Вдох-выдох, – он мысленно пнул самого себя. – Еще. И сосчитать про себя до десяти. И идти, а то уже народ оглядывается, а Кириллыч – самый главный по дозору, мужик лет пятидесяти – таращится, можно сказать, просто неприлично и наверняка подозревает черт-те в чем».
– Ничего, – прошипел он вслух. – На Добрынинскую не вернусь точно, если тебя это волнует.
– Ура! Волнует, – заверил Глеб и похлопал его по плечу. – Оставайся с нами, Влад. Будем тремя мушкетерами, исследователями новых станций. Один за всех, и все за одного.
Взгляд Глеба стал мечтательным, он разве только руки не потирал, предвкушая скорые приключения, и всем своим видом неожиданно напомнил Семена. Похожий задор и бесшабашность бурлили и в его крови, а вот Симонов подобных чувств, увы, не разделял. Слишком уж серьезным казалось ему происходящее.
– А твои как? – поинтересовался он, решив вернуть спутника в родные туннели и слегка охладить. – Тоже останутся?
– Не-а. Родичи вернутся на Ганзу, я уже поставил их перед фактом, что ноги моей на Добрынинской не будет, и пусть маман засунет свои матримониальные планы туда, откуда вытащила. Мне двадцать лет! Не желаю я семьей обзаводиться и возиться с пеленками. Мир велик, и в нем столько всего интересного! Я для себя пожить хочу!
– А отец?
– Батя у меня – свой в доску и все понимает. Так и сказал: мол, взрослый ты уже, и жить тебе самому. Маман – в слезы, но для проформы, скорее, показательно. Она вообще тот еще манипулятор, да только я уже давно ее фокусы назубок выучил. Мне только младших жаль: я-то отделался малой кровью, а вот им, когда подрастут, туго придется. Особенно Нюрке. Ей четырнадцать, и она уже норов показывает, а Нинка Королева, которую Иваныч техническому делу учит, для нее вообще кумир. Если не отпустят, сама из дому сбежит, не с нами на юг, так на какую-нибудь другую станцию.
Нина – вернее, по-настоящему звали ее Инна, но Иванычу это имя не нравилось и никак не ложилось на язык, – бредила всем техническим и электронным. Она, казалось, нутром чуяла, что где сломается в следующий момент и как это починить. По поводу своего переименования она не особенно и возражала, для нее совершенно иное главным было: ее учили электротехнике, до которой не каждого мужчину допускали. Потому на станции она держалась особняком, не желала заводить никаких романов, а любых ухажеров сразу посылала по известному адресу и хорошо, если цензурно. Ситуация в семье у нее складывалась почти как у Глеба, с одной лишь разницей: фразу «Тебе жить, думай сама» говорила матушка, которая, в сущности, и решала все основные вопросы.
Нина-Инна тоже выросла в полной семье, что еще сильнее укрепило Влада в уверенности, будто вся эта тяга к приключениям и к поиску себя – не просто так. Слишком уж опекали чад родители, больно настойчиво пытались привить им свою жизненную философию, сводящуюся к размеренному, спокойному существованию, самореализации в детях и тихому счастью друг с другом. Кому же подобное в двадцать лет понравится, особенно если ничего плохого никогда не видел и близких не терял? Вот и росло на многих благополучных станциях поколение бунтарей: тех, для кого героями были сталкеры и прочие одиночки.
– А у Михи никаких проблем не возникло: никто обратно идти не захотел. У него мать – на ферме начальница над всей сменой, а отец – важный технический работник. Оба на хорошем счету у главы и точно не хотят быть незнамо кем на Добрынинской. Для них переезд на Нагатинскую, наоборот…
Развить мысль ему не дали, потому как дозор подошел ко второму рубежу. Тут тоже имелась насыпь, увенчанная двумя пулеметами. Несмотря на ожидающий за спиной огнемет, нагатинцы все же рассчитывали отбиться именно здесь.
– Семеро остаются, остальные – за мной, – распорядился Кириллыч и, видимо, опасаясь, как бы необстрелянные новички не поняли его неверно, уточнил: – Глеб Кондрашев на сотом, Влад Симонов – на сто пятидесятый шагом марш.
– Ну, брат, бывай, – Глеб ударил товарища по плечу и озорно улыбнулся. Судя по выражению лица, он был рад именно такому раскладу: не возле станции, но и не в разведке, да и народу вокруг много – отобьются, в крайнем случае. – Береги там себя и смотри в оба.
– Пока, – отмахнулся от него Влад, не видевший ни малейшего смысла в подобного рода прощаниях. На пятидесятом Глеб с Михой чуть ли не обнялись, вызвав усмешки у большинства бойцов.
И пошли они дальше. Яркие фонари были у всех, но мглу они не рассеивали, а отгоняли всего на метр вокруг. Гулко звучали шаги. На стенах временами поблескивали капельки влаги. В какой-то момент Кириллыч поравнялся с Симоновым.
– Как, салага? Нормально? – спросил он.
Влад кивнул. Вдаваться в подробности ему не хотелось, ведь вопрос мог касаться как самочувствия, так и недавно испытанной паники.
– Хорошо. Если что…
– Я понял, – намного резче, чем хотел, ответил парень. – Семен говорил со мной перед тем, как ушел с группой.
– А… – протянул Кириллыч, не обративший, казалось, на неподобающий тон внимания. – Ну, тогда ладно. Будешь нашей палочкой-выручалочкой.
Влад так и не понял, шутил главный дозорный или нет, просто еще раз кивнул, ну а там и столб с отметкой «150» в черно-желтую косую полоску замаячил впереди. Стоило подойти к нему ближе, перед глазами предстала табличка, на которой почерками разной степени корявости значилось: «Добро пожаловать в Морию» (видимо, автору тоже попадалась в руки книга, которую недавно прочел Влад); «Оставь надежду всяк сюда входящий»; «В наших пещерах тепло и сухо, заходите без стука, драконы гостеприимный народ». Остальные разобрать было не так уж и просто, насчитывалось их никак не меньше десятка.
– Что? Занятно? – поинтересовался у Влада крепкий усатый мужик лет сорока.
Тот кивнул.
– Бравые дозорные на досуге упражнялись в остроумии, – усмехнулся Кириллыч.
– Ничто человеческое нам не чуждо, – хмыкнул усатый.
«А еще нас обзывали оболтусами», – отметил про себя Влад, но, разумеется, счел за лучшее не озвучивать эту мысль.
Тем временем запалили костерок и водрузили на огонь неизменный чайник. Уже через несколько минут получивший свою кружку Симонов привалился к стене и с улыбкой слушал очередную байку усатого. Дежурство в северном туннеле почти не отличалось от дозора в южном. Разве что здесь все же казалось опаснее.
Сколько раз, бывало, Влад с Михой и Глебом затихали и, судорожно вцепившись в автоматы, вглядывались и вслушивались во тьму, когда раздавался какой-нибудь шум, казавшийся им подозрительным. Однажды чуть не открыли огонь по сунувшемуся к станции без предупреждения сталкеру (мужик так и не понял, что был на волосок от смерти). Как-то увидели большую то ли крысу, то ли собаку – их по нынешним временам часто путали – однако та вовсе не стремилась нападать и вообще, видимо, забрела в их туннель абсолютно случайно – посверкала оранжевыми глазищами и скрылась.
А здесь, в южном туннеле, – абсолютная тишина. Причем вовсе не мертвая или зловещая, а самая обычная.
– Ну и как тебе, малец? Не боязно? – спросил у Влада высоченный боевик с мясистым лицом и почти бесцветными светло-голубыми глазами.
Парень покачал головой и ответил первое, что пришло в голову:
– Очень спокойно.
– Вот!.. – протянул другой. По сравнению с первым он был невысокий и очень худой, но под водолазкой серого цвета бугрились мышцы, а резкость и быстрота движений удивляли.
«Пожалуй, вздумай эти двое выяснить отношения, неизвестно, кто одержит верх», – подумал Симонов.
– Те, кого скрывает мгла, наблюдают за тобой постоянно. Они хотят, чтобы ты думал, будто здесь никого нет, влияют на тебя ментально, успокаивают… – продолжал боец. – Знаешь ли ты, кто такие сновы?
Влад качнул головой.
– У… братец, – состроив зловещую гримасу, произнес другой боец: смуглый и во всем черном. – Это призраки такие. Сами они чернее черного, а глаза алым светятся…
– А с чего вы взяли, будто призраки? – поинтересовался парень. – И как разглядели, если они черные? Туннель ведь не освещен.
Он спрашивал абсолютно серьезно, потому искренне удивился и растерялся, когда боевик громко загоготал, а затем к нему присоединился и его приятель, первым заговоривший о сновах. Сдерживаться они и не подумали, словно совершенно не боялись привлечь внимание обитателей южного туннеля; наверное, не верили, будто те вообще существуют, просто хотели подшутить над новичком.
– Ай, молодца! Далеко пойдет, да, Валерка? – отсмеявшись, спросил смуглый.
– Вполне может, – смерив Влада оценивающим взглядом, заметил тот.
Симонов же теперь прислушивался не столько к разговору, сколько к продолжавшему греметь по туннелю эху. Почему-то оно казалось необычным, лишь частично похожим на смех, а еще раздавался странный перестук. Винт как-то изображал похожий, бряцая ножом по пустым жестяным кружкам. Он утверждал, будто именно такой звук сопровождал несущиеся по туннелям поезда.
«Только этого не хватало!» – подумал Влад, сглотнул и, закашлявшись, немедленно приложился к кружке. Стук стал ослабевать, а затем исчез вовсе. Рассказывать о нем точно не стоило: засмеяли бы.
– А ты лучше бы, чем зубоскалить, поддержал приятеля, – заметил означенный Валерий. – А то ж совсем разочаруем мальчишку. Они ведь в своем северном глядят на нас чуть ли не как на небожителей, а оказывается, у нас работа абсолютно такая же, даже еще тише. Никто к нам не лезет, ни от кого не отстреливаемся.
– Эка ты хватил, – фыркнул бородатый мужик за тридцать с гладко выбритой головой – Александр Молчанов, один из немногих, кого Влад запомнил по имени. – Сталкеры – вот, кто нынче кумиры молодежи. Верно, парень?
Симонов повел плечом. Он понимал, что является здесь человеком новым и лишь потому притягивает к себе взгляды дозорных. Обычно настойчивое внимание практически незнакомых ему людей Владу не нравилось, но сейчас льстило, и на сердце было не только спокойно, но и тепло и весело.
– За себя не скажу, – ответил он. – Каждому свое, видимо.
– О! – заметил Валерий. – Слова не мужа, но уже и не мальчика. Ты только не порть нам легенду, не распространяйся на станции про здешнее спокойствие, а то еще запрягут чем-нибудь хлопотным.
Влад кивнул:
– Обещаю.
– Пока будешь ходить с нами, – заметил Кириллыч. Он, хоть и сел вдали от парня, по другую сторону костерка, смотрел внимательно, не пропуская ни одного слова и движения. Следил, то ли выполняя обещание, данное Семену, то ли руководствуясь собственными соображениями.
– Из-за того, что беду проморгали именно мы, дозорные северного туннеля? – прямо глядя ему в глаза, спросил Симонов.
– Можно подумать, вы, мальчишки, могли чего-то там углядеть, – вздохнул Молчанов. – Хорошо еще, вас, необстрелянных, самих не съели. И вы можете на меня шикать сколько угодно, братцы, но ответственность за бардак в северном лежит именно на главе. Ему, видите ли, жалко было отправить с пацанами хотя бы одного нормального ветерана. Ну ладно, допустим, тот же Семен незаменим в стычках, его так просто с юга не снимешь, но вот Тыртыша отчего не перевести на северное направление? Он бы молодняк заодно и подучил, и на правильный лад настроил. Умение группы приближающиеся слышать дорогого стоит.
Означенный Тыртыш на самом деле звался Тыртышниковым Николаем Петровичем и являлся всеми уважаемым ветераном и едва ли не самым старым боевиком подземки. С виду ему можно было дать лет шестьдесят, но люди, знавшие его лично, всегда лишь хмыкали и желали всем, в том числе и самим себе, выглядеть так в настоящие годы Тыртыша. К тому же он действительно умел «слышать туннели» и никогда не ошибался относительно того, кто приближается из темноты.
«Скорее всего, именно благодаря его чуткому слуху дозорные не открыли огня по тому неожиданному каравану, идущему с якобы нежилого юга», – подумал Влад.
– Нет, – наконец, ответил Кириллыч, пристально глядя на Симонова, и одобрительно кивнул. Видимо, и сам вопрос, и то, как он был задан, пришлось ему по душе. – Ничего вы на самом деле сделать не могли. И хорошо, что тоже не исчезли, как остальные. Вас ведь никто не учил, как надо.
– У нас инструкция была, – возражать не хотелось, но молчать, соглашаясь с чужим снисхождением к молодости и неопытности их троицы, Влад посчитал неправильным.
– Какая там инструкция? – презрительно поморщился Валерий. – Если что, стреляйте, но просто так не палите?
– Да… глава здесь оплошал, – продолжил Кириллыч. – Он – мужик толковый, зря ты, Сашка. Просто не за всем уследить может. Скинул вопрос на того же Хряща, а тот – человек-лозунг. В смысле, именно ими, лозунгами, и разговаривает, и очень похоже, будто и думает тоже ими. Он и решил, мол, коли туннель хоженый-перехоженый и неопасный, пусть и торчат там не специалисты, а кто-нибудь попроще.
Влад вздохнул. Была в их словах определенная правда. Но при этом и самого себя принижать совсем не хотелось. Кое-что все-таки они втроем могли и умели. И, случись беда, точно не дрогнули бы.

Глава 5

– Ну… и?..
– Все тебе расскажи.
– Не, ну вы хотя бы целовались? Он как вообще?
Голоса звучали слегка приглушенно, но слова разобрать можно было. Влад, остановившийся у колонны в непосредственной близости от беседующих девиц, однако, и не думал подслушивать, его гораздо сильнее волновали собственные мысли. Именно они погнали его к северному туннелю, откуда должна была показаться группа… или не показаться – в самом наихудшем из возможных случаев. Даже усталость, неизменно накатывавшая после дозора, отступила на дальний план. Выспаться можно и после.
Если последняя группа тоже исчезнет, туннель будет признан опасным. Придется решать: идти по нему обратно, надеясь, что на несколько десятков людей никто не нападет; оставаться здесь, но выживать без посторонней помощи; углубляться на юг, тем паче, там действительно спокойно и тихо. Или, чем черт не шутит, искать еще какой-то выход. Ведь там, где вариантов развития событий больше двух, всегда есть не только три возможности, но и четыре, возможно, даже пять, просто люди их не видят или считают заведомо нереальными, потому и не обсуждают.
За все время, которое Симонов провел в дозоре, темнота не обеспокоила ни малейшим подозрительным шорохом. Южный туннель казался вымершим, не обещал сюрпризов, и пусть бывалые дозорные рассказывали всякого рода байки о здешних обитателях, Влад ими не проникался. Возникла даже странная идея как-нибудь предпринять поход на следующую станцию, Нагорную, а ведь парень не был искателем приключений: после его бегства от фашистов и блуждания по туннелям, его воротило от одной только мысли о путешествиях в одиночку.
– А потом? – вторгся в мысли вопрос, заданный с придыханием и с предвкушением. Девицы продолжали обсуждать свои амурные дела.
– Затем он поднял меня на руки, заключив в крепкие объятия. Я обняла ногами его талию и… ох, знала бы ты, что он вытворял. Сильные руки блуждали по моему телу…
Если бы Симонов увлекался подобного рода литературой, то, скорее всего, узнал бы по стилю и описательным оборотам стандартные фразы из большинства женских романчиков, неизменно бродящих по подземке и пленяющих женскую аудиторию метро. Девочкам, девушкам, женщинам и пожилым матронам было совершенно безразлично, какая эпоха, быт и герои описаны в книгах, действовал ли в них какой-нибудь граф, разбойник с большой дороги, детектив или отважный капитан звездолета. Их привлекали сами отношения, и ничего более.
Разумеется, романтическая чушь примерялась читательницами на себя, а потому и в повседневной жизни, какой бы суровой она ни была, мужской половине выжившего человечества приходилось соответствовать образам многочисленных романтических героев, написанных под одну гребенку. Если они собирались понравиться дамам, приходилось считаться с их запросами. Некоторых это бесило, кому-то, наоборот, нравилось. Тот же Алексей не просто так добился благосклонности Марии, племянницы главы и всеми признанной красавицы: лично проштудировал пять романов, отвалив за них немалые средства, после чего преподнес их в дар избраннице, встав на колено и приложив к груди руку.
Конечно же, среди женщин существовали и другие. Те, кто не забивал себе голову извечной любовной чушью, не искал легкой жизни, когда «муж всегда поможет, еще и подарки дарить станет», не поддавался на лозунги проповедников-пропагандистов, озабоченных выживанием человечества и потому призывающих женщин всея метро рожать, рожать и еще раз рожать – все равно, от кого, лишь бы народу прибавлялось. Они считали себя ничем не лучше и не хуже мужчин и желали сами найти свое место в жизни. Как та же Нина-Инна Королева.
«Только вряд ли к таким легко подступиться. Им надо делами доказывать, а не брать наскоком. За наскок и по морде получить недолго, – рассказывал как-то Семен, и на лице его бродила улыбка, которую так и подмывало назвать мечтательной. – Однако, Влад, если действительно хочешь счастья, ищи не таких вот Машек-вертихвосток и не забитых куриц, которым поскорее бы свою «ячейку общества» завести и обязанности на мужа сложить, а боевую подругу. А когда найдешь – не будь дураком, не отпусти».
– Слушай, Маш, ты поосторожнее с этим, а? А то наградит дитем и со станции рванет. Знаем мы таких.
– Дура, – резко припечатала та. – Мы ничем таким не занимались. Ну, в смысле, невозможно же залететь от поцелуев. И вообще-то нам уже давно не по шестнадцать.
Полог ближайшей палатки приоткрылся, из нее показалась Мария, племянница главы и, вне всяких сомнений, первая красавица не только Нагатинской, но и Тульской, Серпуховской и Добрынинской, если не Ганзы или всего метрополитена. По крайней мере, Симонов искренне полагал так. Высокая, стройная, с темными ресницами и бровями, светлыми волосами до пояса, которые она расчесывала каждую свободную минутку, а во время работы заплетала в толстую косу. Относилась она к тому типу женщин, которым с рук сходило все, а за улыбку – и того больше. И абсолютно не важно было, сколько у нее ухажеров, насколько часто они сменяются. Если поглядит благосклонно и улыбнется – считай, пропал. Однажды она так глянула на Влада, и… он потерял голову, покой и сердце.
– Ты чего здесь уши греешь?! – накинулась на него подруга Марии, вылезшая из палатки вслед за ней. Звали ее Дина, а на самом деле – Даниила Семенова.
Мария придерживалась правила: у каждой красавицы обязана быть подруга-дурнушка. Не то чтобы Дина была совсем некрасивой, скорее, наоборот. И черты лица – крупные, но миловидные, и волосы – темные и вьющиеся – не подкачали. Курносый вздернутый носик и серо-голубые глаза с дугами бровей могли бы вскружить головы многим. К росту и фигуре также претензий не возникало, но слишком уж Дина копировала поведение Марии, смотрела на окружающих свысока и пыталась выбрать кого получше. Но таких уже заполучила Мария, потому Дина оставалась одинокой, не желая даже смотреть в сторону «так себе ухажеров».
– Я и не думал, – ответил Влад и потер переносицу.
«Все же усталость сказывается, раз вот так прислонился к колонне и завис на неопределенное время, – недовольно подумал он. – Кстати, а сколько сейчас?»
Он оглянулся, сощурившись, но цифр на часах не разобрал. На душе заскребли кошки: обычно зрение его не подводило.
– А раз не думал, то и вали отсюда по своим делам! – окрысилась на него Дина.
Симонов вздохнул, пожал плечами и пошел, не оглядываясь: ему действительно было пора.
– Ишь… – прошипела Дина ему вслед.
– Забей, – бросила ей Мария.
– Терпеть не могу, когда подслушивают! Эти же хуже баб! Наверняка в дозорах у костерка только нас и обсуждают.
– Ты его видела? Какое там. Он нас и не слышал. Дурных грибов наглотался, наверняка. Может, у кого стащил или с прошлого каравана берег.
Стало обидно. Влад уже хотел было обернуться, но… что бы он сказал? «Я не такой! Я не наркоман и ни разу в жизни поганок не пробовал». Да его обсмеяли бы. Потому он лишь вздохнул, мысленно поднял руку и махнул ею вниз, словно вознамерившись разрубить воздух. Семен рекомендовал подкреплять подобное движение ярким нецензурным выражением, но на ум пришло только излюбленное слово Винта – «Исполать», звучащее иной раз гораздо лучше мата.
Идея пойти встречать группу стукнула в голову не одному Симонову. Толпа была поменьше, чем во время речи главы, но непосредственно к туннелю было не протиснуться.
– И ты здесь? – вдруг фыркнули у самого уха.
Влад вздрогнул и глянул на Кириллыча. Очень захотелось сказать что-нибудь глупое вроде: «Куда ж я денусь?» Однако он вовремя прикусил щеку с внутренней стороны и лишь кивнул.
– Ну и правильно, – одобрительно хмыкнул главный дозора южного направления. – Держись рядом, а то самое важное пропустишь, – и бодрой, размашистой походкой направился к туннелю.
Снова Влад шел в кильватере, а народ расступался перед многоопытным боевиком и не пытался заступить дорогу ему – салаге и чужаку.
Возле черного провала обнаружился Тыртыш. Он сидел на корточках, закрыв глаза, и «слушал». Кажется, те, кто находился к нему ближе остальных, старались дышать через раз.
– Я только-только от главы, – негромко сказал ему Кириллыч, не размениваясь на приветствия (да и был ли в них смысл, если и часа не прошло, как сменились?). – С Тульской связались. Наша группа дошла до нее без осложнений и вышла полтора часа назад в нашем направлении. Говорили, будто двигаться будут медленно, заглядывая в ответвления. Ждем.
Кто-то, прислушивавшийся к его словам, ахнул. Потянулись едва слышные шепотки: люди передавали информацию стоящим вдалеке.
– Это еще ничего не значит… – протянул Тыртыш, не открывая глаз. – Та, самая первая группа, тоже до Тульской дошла благополучно, – и неожиданно обратился к Симонову: – Ты, парень, давай-ка глазками-глазками. Они у тебя больно замечательные. Авось раньше меня разберешь, когда появятся.
«Или почувствуешь», – добавил про себя Влад и принялся продвигаться в указанном направлении. Он встал прямо перед «зевом бездны», как высокопарно именовал туннели, и прищурился, стараясь не думать о том, насколько хорошо выделяется его фигура на фоне освещенной станции: стреляй – не хочу, ну или… нападай и утаскивай во тьму.
Парень сосредоточился, потом плюнул на все попытки специально вглядываться и просто некоторое время пялился перед собой. Мгла постепенно поредела, стала не такой плотной, какой казалась еще совсем недавно, и в ней почудилось какое-то шевеление.
– Есть… – то ли прошептал, то ли прохрипел Влад, горло будто перекрыл ком, который никак не получалось ни выплюнуть, ни проглотить.
– Люди.
Так уж вышло, что произнесли они с Тыртышем практически одновременно.
– Слух против зрения. Счет: один-один, – прокомментировал Кириллыч и, мягко ухватив Симонова за плечо, отодвинул его в сторону.
Первым шел отряженный с пятидесятого метра проводник-гонец. Он и принялся (либо на всякий случай, либо от переизбытка чувств) орать, мол, все отлично, люди живы и сейчас выйдут на родную Нагатинскую. Влад почему-то отказывался верить ему и выдохнул с облегчением, лишь когда показались первые бойцы – угрюмые, собранные, до последнего ожидающие нападения, несмотря на то, что дом – вот он, перед глазами.
Семен замыкал шествие. Он махнул рукой кому-то, кивнул Тыртышу и Кириллычу и, подойдя к Симонову, устало хмыкнув, заявил:
– Я ж говорил, что ни одной стерве-твари не по зубам, а ты не верил.
От этих слов с плеч словно свалилась каменная глыба величиной с гору… нет – со станцию или даже с целый метрополитен. А вместе с этим растаял некий внутренний стержень, из-за которого Влад еще держался: аж голова закружилась и ноги подкосились. Не упал он лишь благодаря злости на себя и боязни выглядеть хлюпиком в глазах дозорных.
– Значит, так, – фыркнул Кириллыч, который, похоже, видел все и умел читать мысли. – Молодежь, отсыпаться шагом марш, – а когда Симонов собрался возразить, добавил: – Тебе вообще грех жаловаться, салага, ведь одну палатку делите. Наслушаешься еще историй. Ну…
– Идет, – внезапно сказал Тыртыш. Все снова обернулись к туннелю. Влада, правда, к нему не пустили: Семен, словно невзначай, положил свою лапищу ему на плечо и встал так, чтобы прикрывать. – Один. Без сопровождения.
«Вот теперь все и начнется. Рано расслабился», – произнесло в голове у Влада нечто, похожее на голос из сна, но почему-то копируя интонации Кириллыча.
В следующее мгновение, когда воображение попеременно подкидывало то разлагающийся труп и мутанта с филевской линии, то девочку с двумя головами и огромную лысую крысу в человеческий рост, на станцию вышел Винт. Сталкер, встретивший Влада на Добрынинской, а затем отправивший его на Нагатинскую, выглядел хмурым и осунувшимся в своем неизменном потертом камуфляже, с рюкзаком за спиной и с обрезом, на ствол которого был навинчен впечатляющих размеров глушитель. Невысокий, плотный мужик лет пятидесяти, моложавый и довольно крепкий, он оглядел собравшихся, поскреб подбородок и поинтересовался:
– Вы чего с туннелем сделали, нехристи? По нему же ходить страшно.
– Как именно страшно? – заинтересованно уточнил Кириллыч.
– Если существует в действительности ментальная угроза, – ответил ему Винт, – то ощущается она вот именно так, как у вас. Жуть. И ведь неделю назад проходил, ничего подобного не было.
– Ясно, – покивал Кириллыч и, ухватив сталкера за рукав, потащил его подальше от туннеля, бросив через плечо: – Мы – к главе, Семен, догоняй.
Тот угукнул, но прежде чем отправиться следом, отвел в сторону Влада и велел:
– Сейчас по-быстрому скажи мне главное: как там юг?
– Стоит, – ответил Симонов первое, что пришло в голову, и, раз уж понес несусветную чушь, решил все перевести в шутку: – Мы с Глебом и с Михой ничего не подорвали, честное слово.
Семен фыркнул, но тотчас посерьезнел:
– А если без смешочков и дурацкого юмора? Как ощущения?
– Очень спокойно. Я бы, наверное, там даже погулять не отказался, – признался парень.
– Ага-ага, – покивал Семен, о чем-то явно раздумывая. – Хорошо…
– Но это мне так показалось, – тотчас принялся спорить Влад. – Не думаю, будто я прав. О Нагорной много чего болтают.
– Само собой. Винту, значит, можно на всю станцию фигню нести, а у тебя – личное восприятие, – заметил Семен. – Ты лучше вот что мне скажи: теперь с нами ходить будешь или все же к себе в северный вернешься?
– Не думаю, что мне дадут выбирать, – вздохнув, проговорил Влад.
– А если?
– Северный, – ему и хотелось бы ответить иначе, но это показалось неправильным и нечестным. – Миха и Глеб останутся с вами?
– С нами. Значит, все же нехорошо в южном? – Семен прищурился.
Симонов покачал головой. Он точно знал, что пожалеет о сказанном. Никуда проситься сам и не подумал бы. В конце концов, кто он такой? Куда пошлют – там и пригодится. Однако раз уж ему предоставили решать самому, то следовало выбирать.
– Там очень спокойно и тихо, – повторил он то, о чем уже говорил. – И тьма, не настораживающая… добрая такая, вернее, равнодушная. Только все дело ведь именно в этом, – Влад перевел дух, замолчал, но затем мысленно обозвал себя размазней и выпалил на одном дыхании: – Выходит, я там, где поспокойнее? Было безопасно в северном – дежурил в северном. А как жареным запахло – тотчас сбежал в южный?..
Семен покачал головой.
– Ну, допустим, я вот прямо сейчас заявлю, что ты – настоящий мужик, и не уважать тебя за подобное решение сложно. Только, надеюсь, тебе ясно, насколько глупа такая твоя позиция? Мы, может, и прошли до Тульской и обратно, только ведь ничегошеньки не выяснили. Нашли место обрыва кабеля. Его, кстати, кто-то перегрыз. Идеально так… словно топором перерубил. Пропавший техник его починил. Рядом инструмент лежал – мы подобрали. А дальше – все. Никаких следов. Людей – нет. Останков – тоже. Следов борьбы не обнаружили. И вот ты, необстрелянный, хочешь в это все лезть?
– Хочу, – упрямо заявил Симонов. – И должен. Потому как не просто так в дозоре чаи гонял, но и ходил, проверял. И смотрели мы не в костер, а по сторонам. И к тишине этой чертовой прислушивались. И уж у меня выйти оттуда шансов будет всяко больше, чем у любого, пусть и стреляного, если туннель ему незнаком.
– Спорно, – бросил ему Семен.
Парень сжал и разжал кулаки, готовый и дальше отстаивать себя, хотя прекрасно осознавал бесполезность этого. Все равно будет так, как решат Семен, Кириллыч, глава и хорошо, если не Винт. Последний вообще взял моду поучать, как будто Влад – дите неразумное, и все пытался оградить от опасности и одновременно соблазнить стать сталкером.
У Симонова иногда создавалось впечатление, будто его медленно, но верно подводили к мысли: выбиться в люди он сможет или с помощью Винта, или никак. И если уж выберет второе, то максимум, на что может рассчитывать, – это дозор, а то и сошлют вкалывать на какой-нибудь ферме. И пусть Семен принимал участие в его судьбе, помогал и советовал, иной раз даже спрашивал его мнение, он неизменно отходил в сторону, когда на станции появлялся сталкер.
Подобное положение вещей очень бесило, только ничего поделать Влад не мог. Хотя… возможно, все было гораздо сложнее и вместе с тем – проще: он просто не доверял сталкеру в достаточной мере. Ведь именно Винт допрашивал его на Добрынинской. Пусть делал он это без лишней жестокости, даже, пожалуй, деликатно, но неприязнь к себе вызвал, а поскольку Симонов тогда пребывал в несколько неадекватном состоянии, то антипатия записалась где-то на уровне подсознания да так и засела в нем.
– Зачем в таком случае вообще спрашивать? – сосчитав мысленно до десяти, спросил он.
– Тебе сколько лет, сопляк? – с усталым вздохом поинтересовался Семен.
– Двадцать…
– А я думал – двенадцать, – прогундосил собеседник и уже нормальным, спокойным тоном пояснил: – До войны в нашей стране совершеннолетие с восемнадцати наступало.
– Я знаю.
– А раз так, то нечего строить из себя выпускника школы для умственно неполноценных! – рявкнул Семен. – Может, у нас здесь и почти военное положение, однако ты не раб и имеешь право и на свое мнение, и на выбранное лично тобой место работы, и даже свинтить со станции к чертовой матери, если приспичит. И меня с Винтом можешь послать в далекие дали в любую приглянувшуюся минуту. Ясно?
Влад растерянно посмотрел на него.
– А интересовался я, поскольку могу повлиять на распределение, но сильно не хочу быть тем самым медведем с услугой. В конце концов, ты мне сосед али кто? Так значит, все же северный?
– Северный, – выдохнул Симонов. – Ты действительно поможешь?
– Только ради всего святого, не лезь на рожон. Прокляну, если твоя безвременная кончина ляжет мне на плечи очередным напоминанием о том, что никому помогать нельзя. У меня в роду были цыгане, и, замечу, не те, которые по метро шастают, а самые настоящие. Потому бойся!
– Какая разница, если я все равно мертвым буду?
– А вдруг смерть – всего лишь череда перерождений? – лукаво поинтересовался тот. – Вот прокляну тебя, и родишься ты сызнова тупой жирной свиньей.
– Спасибо, – невпопад поблагодарил Влад, совершенно не проникнувшись угрозой, и улыбнулся.
– В палатку пшел отсюда! – прикрикнул Семен, старательно изображая неудовольствие. – И так время потерял с тобой. Давай-давай, топай.
Очень захотелось рассмеяться и хотя бы шутливо козырнуть, но Влад сдержался.
– Вы только меня разбудить не забудьте, когда вернетесь, – попросил он, услыхав в ответ громкое и вполне заслуженное:
– Брысь!

Глава 6

Свет электрического фонаря блуждал по стенам туннеля и по шпалам, терялся на потолке. Далее десяти метров царил полный мрак.
Третья группа пусть и вернулась, но на большинство вопросов ответов не дала. Существо (или что там было на самом деле?) их не тронуло. Но вот почему? Ушло ли оно совсем или затаилось? Может, отожралось и впало в спячку? И когда в таком случае вновь выползет на охоту? Какого размера оно достигает, если ему нужно столько еды?! А если оно сделало запасы и не сразу всех убило?.. Да и одно ли оно, или нагатинцам вскоре придется иметь дело с целым выводком? Почему ему не сопротивлялись? Вопросы рождались, накапливались, как снежный ком.
На станции только и разговоров было, что о монстре. Влад на третий день после прихода группы уже начал от них порядком уставать. Люди нервничали – особенно технический и рабочий персонал, занимавшийся хозяйственными делами. Если они и ходили по туннелям, то лишь до Тульской и обратно. Дозорные все больше зубоскалили и шутили, ничем не выдавая тревоги, но свой счастливый броник Семен надевал уже несколько раз, когда ходил патрулировать северный туннель, и единожды (вероятно, перепутав) – в южный.
Глава принял меры по усилению бдительности. До запрета ходить по северному туннелю, конечно, не дошло, но дозоры были увеличены. В их состав обязательно включали опытных бойцов, вооруженных, кроме автоматов, еще чем-нибудь более убойным, вроде ручного огнемета. Патрули раз в три часа проходили от дозора к дозору – проверяли, все ли в порядке с людьми, не исчезли ли – и углублялись в туннель гораздо дальше отметки в сто пятьдесят метров. Ну, и за самими патрулями, разумеется, следили. Если те задерживались хоть на четверть часа, немедленно докладывали на станцию.
С Владом случилась очень неприятная история, до сих пор мутным осадком лежавшая на сердце. Семен просьбу выполнил, хотя и не совсем. То ли в угоду его соображениям, то ли из-за главы, а может быть, вмешался Кириллыч (начальник южного дозора в Симонова буквально вцепился), но окончательно возвращать парня на север не стали. Теперь он мотался один раз через три в туннель, ведущий к Нагорной. Винт же, когда узнал обо всем, внезапно встал в позу, сказав, что не дело это – чужих протеже переманивать. Пусть парень в земле ковыряется и грибы выращивает или к Иванычу в техники идет – гораздо лучшее занятие, а главное, безопасное. Еще и Семена обвинять начал: мол, пока его на станции не было, решил «обратить мальчишку в свою веру».
«А сам-то! Собака на сене: ни себе, ни людям», – фыркнул тогда Семен вроде бы в шутку, хотя было заметно, что задели его слова сталкера.
«А я, может, хочу сам всему его обучить и дело свое передать, – бросил Винт во всеуслышание в присутствии Влада. Наверное, думал, будто тому польстит. – Только пока не время. Потому сиди, Владик, не рискуй понапрасну и не высовывайся. Без тебя разберутся».
Симонов, услышав такое, не стерпел. Теперь иногда ему становилось стыдно за резкие слова и тон, но высказался он верно и именно так, как следовало. И про свою незаинтересованность в обучении. И про то, что у него своя голова на плечах, и даже если сталкер Винт иного мнения относительно его дальнейшей судьбы, диктовать свою волю не имеет никакого права. Влад – совершеннолетний и сам решит, чего в этой жизни хочет.
«Я, конечно, благодарен тебе за поддержку. Если б не ты, я и на Нагатинской не появился бы. Может, поставили бы меня к стенке на Добрынинской, объявив красным шпионом, – сказал ему Влад напоследок. – Да только и о том, как ты меня допрашивал, я не забуду. А еще – ты не отец мне и даже не родственник», – и вылез из палатки.
В тот момент парень был уверен, что ушел навсегда. Теперь придется ему искать новый угол, а то и перебираться куда-нибудь под платформу. Еще понимал: с Винтом общаться не будет и, само собой, помощи от него больше не видать. Надежда уговорить сталкера идти к Фрунзенской окончательно истаяла. Впрочем, она и так-то стоила немного: сколько уже просил – и получал отказы. Зыбкий, уклончивый ответ «в следующий раз, возможно» являлся всего лишь очередной манипуляцией со стороны Винта.
Ноги сами понесли парня к северному туннелю. Влад встал напротив входа и принялся вглядываться в черную бездну, а та, соответственно, – в него. Мгла ухмылялась, жаль, не говорила – то ли не умела, то ли считала недостойным опускаться до грубых и примитивных человеческих слов. Зато ощущение ее было очень отчетливым – до зуда в кончиках пальцев. Закралась даже мысль бросить все и уйти прямо сейчас – во тьму.
Если и остался у Симонова в этом мире кто-то близкий, то именно она – мгла кромешная, обитающая под землей всегда, с самого начала этого мира, еще задолго до возникновения в нем самой жизни и человека. В конце концов, сбежал же парень от фашистов, и никто не съел его по дороге. А еще была у Влада особенность – то ли врожденная, то ли приобретенная после того похода: он не боялся этой тьмы. Страх туннеля – когда кажется, будто кто-то настойчиво смотрит в затылок, – неконтролируемый, необъяснимый, заставляющий постоянно оглядываться и буквально сводящий с ума, у Симонова отсутствовал напрочь. Иногда у него возникало лишь смутное беспокойство и нежелание снова идти в одиночку. Не из-за монстров и крыс, не из-за неясно чего, называемого особенно впечатлительными людьми шепотом мертвых, а просто не хотелось окончательно раствориться в этой бездне, понять нечто новое про себя и не пожелать более ни выходить к людям, ни видеть их вообще.
Неизвестно, сколько он так простоял, а потом его нашел Семен, похлопал по плечу, а когда Влад не отреагировал, схватил его и развернул к себе лицом.
«Пошли в палатку, отбой скоро, а тебе, между прочим, в южный дозор заступать. Смотри, не опозорь меня перед Кириллычем. – А Винт? – К Клавке своей пошел знаки внимания оказывать, а то, мол, давно не навещал. С ней ему всяко приятнее, чем с нами, и никто на мозг не давит. Клавка, разумеется, знает, что у этого кобеля по жинке на каждой станции, даже дети имеются, все равно, усыновленные или собственные, но ей без разницы: отношения вполне устраивают, да и подарки Винт дарит».
Влад поморщился. Закралась в голову неприятная мысль, будто и от него ждут чего-нибудь подобного: послушания, понимания, покорности и никаких возражений. Слава богу, не так, как от всех этих баб, но как от их детей – точно. Кстати, интересно, а воспринимают ли дети этих самых «жинок» непререкаемым авторитетом именно Винта? Наверное, нет, раз тот во Влада вцепился мертвой хваткой и именно его зовет наследником. Винт частенько говорил: когда отойдет от дел, поселится рядом и будет и далее помогать советами, внуков названных нянчить да наукам учить, а Симонов, соответственно, станет его кормить-поить, обеспечивать и слушать. Радужная перспективка, ничего не скажешь! От человека, который бил на допросе, пусть и не жестоко, деликатно даже, не оставляя следов.
«Ты как? – покосившись на него, спросил Семен, стоило им залезть в палатку. – Жить буду, – пообещал Влад и, подумав, спросил: – Осуждаешь? Знаешь… – он немного помолчал, раздумывая. – Винт, вообще-то, мужик неплохой, даже, можно сказать, правильный, но все дело в том, что правильность эту он возвел в некий абсолют. А еще считает, будто ему за это обязаны окружающие: все, кому когда-либо хорошее сделал, теперь в его клан, в котором он главный, входят и обязаны по его указке жить. И ведь считает-то искренне, вовсе не из-за внутреннего сволочизма и желания власти. Винт попросту не понимает, как можно иначе. Только я так не хочу. Может, это и плохо.
– Как и я, – фыркнул его собеседник. – А насчет плохо или хорошо… Знаешь, до войны на поверхности обитали весьма забавные насекомые: муравьи. Жили они именно правильно со всех возможных точек зрения. Все-то у них было, многие ученые даже мнили их отдельной цивилизацией и моделью человеческого общества: три языка (химический, поз и усиков), жесткая иерархия, профессии, войны, сельское хозяйство. Даже в помещениях их поддерживалась постоянная температура и влажность… Только одного не имели – разума, видать, утратили за ненадобностью или не развили вовсе. Кстати, у среднего современного общественного животного – гомо сапиенса – мозг уже уменьшился по сравнению с кроманьонцем, и процесс продолжается.
– И какой из этого вывод? – спросил Симонов.
– А вывод напрашивается сам собой: в индивидуальности и эгоизме заключается спасение человечества, – усмехнулся Семен и тотчас посерьезнел. – И это не шутка, Влад, несмотря на то, что я улыбаюсь. Ведь вовсе не в правильности дело. Стремление людей жить сообща – вовсе не разумность, а инстинкт базовый. У тех же стадных млекопитающих, коров, например, или зебр с буйволами, как и у лошадей, точно такой же был в наличии. Сообща проще выжить. И еще замечу: если бы у человека не осталось своих хотелок, то и выживать ему стало бы легче во всех отношениях. Но! Являлся бы он тогда не собой, а тупым быдлом, зомбаком каким-нибудь. Коли есть у тебя внутри душа, то и прислушивайся к ней, зла никому не делай, но и себя не забывай. А уж если противно жить по чьей-то указке, не раздумывая, шли его лесом, на Кудыкину гору, на станции Чертановскую и Южную или сразу на Филевскую линию, поскольку жить тебе лучше все же по-человечески, каким-никаким, а собственным умом, разумом и сердцем, а не тупым и идеальным приспособленцем-муравьем».
Больше они на эту тему не разговаривали, впрочем, и смысла не было. Зачем, если Влад не просто кивнул, а принял – все до последнего слова, запомнил и мог произнести в любой момент? Согласился он с Семеном полностью, и даже если сидело где-то в уголке сознания чувство вины по отношению к сталкеру, которого парень, так уж вышло, обидел, то ничего поделать с ним уже не вышло бы. Не пошел бы он на попятную и не изменил бы своего решения.
Винт решил обождать и демонстративно не приходил в палатку, ожидая, что Симонов первым прибежит мириться. Только зря. Чем больше проходило времени с того разговора, тем сильнее парень успокаивался и понимал, какую тяжесть скинул с души. Вовсе не ощущал он себя виноватым или потерянным, а наконец-то вздохнул полной грудью, наслаждаясь обретенной самостоятельностью. К тому же он постоянно был занят то в дозоре, то помогая техникам – на правах подай-принеси, но все равно же при деле. Некогда ему было предаваться сомнениям касательно правильности своих поступков. За него наконец-то взялись всерьез. В одном из пустых ответвлений – видимо, хозяйственных помещениях для метростроевцев – Валерий устроил самый настоящий тир и обещал научить Симонова достойно стрелять, а не просто лупить очередями, руководствуясь принципом: авось хоть одна пуля да попадет в цель. Тыртыш объяснял, как правильно туннели слушать, и пусть получалось пока не очень, отличил бы юг и север Влад теперь и с закрытыми глазами, заранее не зная, куда именно попал.
– Еще метров десять – и поворачиваем обратно, – сообщил начальник патруля, тот самый бородатый и лысый боевик – Александр Молчанов, – дежуривший вместе с Владом в южном туннеле. В тот раз парень так и не удосужился с ним познакомиться нормально, теперь знал не только по имени, но и по прозвищу: счастливчик. Поговаривали, он появился на Добрынинской не просто с запада, а именно с нехорошей Филевской линии, лично видел мутантов, даже сражался с ними и чудом избежал гибели. На Нагатинскую его приглашал лично глава. Сам Молчанов ни о чем не рассказывал, а если кто-нибудь интересовался, то либо отшучивался, либо деликатно посылал подальше.
Шаг. Второй… Пятый… Идущий перед Владом патрульный оступился. Все нормально – бывает, мало ли, на что мог наткнуться в темноте, но с ним в унисон, полностью повторяя это движение, споткнулись и остальные. Все, кроме Симонова.
Забавно? Наверное, будет – Михе и Глебу, когда Влад за чаем расскажет им об этой странности. Миха наверняка пошутит о неумении друга шагать в ногу со всеми, но это потом, сейчас же стало жутко до озноба, тонкая холодная струйка пота пробежала по спине.
Молчанов на развилке свернул в боковое ответвление туннеля, едва заметное, вроде бы не важное (мало ли таких по всему метро?) и ускорил шаг. Симонову стало совсем не по себе.
«Восьмой метр… Десятый… Пятнадцатый… Двадцатый!» – считал он про себя, давя подступающую панику. Сердце частило, будто все это время он бежал, и ощущалось где-то в горле, воздуха не хватало. Чтобы хоть как-то успокоиться, парень вцепился в автомат, сжав его так, что побелели костяшки пальцев.
И ведь никто не удивлялся, не пытался спросить у Молчанова, куда тот рванул. Они шли слаженно и быстро. Все так же высвечивал дорогу свет электрических фонарей, и эхо разносило дробный перестук шагов.
«Что происходит?..» – подумал Влад и, сам того не ожидая, задал вопрос вслух.
Идущий рядом Женька Володин, с которым Влад иногда пересекался в дозорах, но приятельства так и не свел, повернулся к нему и растянул губы в улыбке, процедив:
– Глю…ю…юки? Домой направляемся.
Улыбка отчего-то показалась Владу зловещей, как и лицо – перекошенное какое-то и застывшее, а взгляд – мертвый. Володин, вроде бы, в упор смотрел, прямо в глаза, но мимо Влада, и зрачки у него уменьшились до точек.
Сразу вспомнилось, почему приятельство меж ними не заладилось, несмотря на небольшую разницу в возрасте: Симонов был младше всего на три года – почти ничего, если не учитывать того, что сам Женька точно так же на три года отстал от Алексея. Вот он и стремился войти в ближний круг казначейского сына. Даже идти возрождать Нагатинскую вызвался добровольно, хотя на Добрынинской ему жилось неплохо, и дурь, к которой Володин пристрастился уже давно, доставать удавалось гораздо проще. Хоть Ганза и не одобряла использования поганок, а на радиальных станциях чего только не продавали, и, само собой, при должном желании и знании поставщиков заполучить запрещенный продукт проблем не составляло – имелись бы пули, а товар отыщется.
Миха про поганки говорил с усмешкой: «Все видят сны, причем бесплатно, так какой смысл глядеть их наяву, еще и за пульки?»
Глеб вслед за многими, выступавшими против использования таких средств, подхватил сказочку про разжижение и отмирание мозгов у заядлых наркоманов и всем ее рассказывал. В червей, появлявшихся у тех под черепной коробкой, он не верил, хотя образ был очень яркий, ходил по всему метро, и Влад лично знал тех, кого такая перспектива остановила от приема поганок. Сам он попросту не задумывался о дури вообще. Извращенцев и без этого хватало. Некоторые даже от собственной боли кайфовали. Типа, молотком по руке саданут – и испытывают самый настоящий оргазм. Симонов такого чудака даже сам видел – на Добрынинской, но не местного, а одного из путешествующих транзитом челноков. Отношение он к себе вызывал брезгливое. Находиться рядом с ним лишний раз не хотелось, и общаться, разумеется, тоже. Нарик Женька вызывал похожие чувства, даже, пожалуй, похуже – отвращение. Ведь извращенец, по сути, виноват не был. В мозгах у него переклинило, раз боль наслаждением воспринимать стал. Может, он даже понимал собственную ущербность, только поделать ничего не мог. Не имелось у человечества больше ни психиатров, ни препаратов, способных помочь с подобной проблемой (если они вообще существовали когда-либо). А вот Володин употреблял поганки сознательно, и слезать с них не собирался, мотаясь на Тульскую и дальше чуть ли не каждый месяц, как по расписанию.
«Может, он и сейчас под кайфом? – подумал Влад. – Нет, вряд ли. В патруль, закинувшись предварительно поганками, не пошел бы даже Женька. Его же за такое к стенке поставить – и то мало будет. Не настолько у него поплыли мозги пока».
Идущий впереди патрульный снова запнулся, и именно в этот миг парень услышал либо писк, либо свист – сразу и не понять – тихий, тонкий и заунывный настолько, что внутри все перевернулось несколько раз, а сердце, истошно колотящееся в горле, рухнуло в пятки.
Тут уж стало не до сомнений в собственной адекватности. Влад резко остановился – словно ногами внезапно врос в пол. Наверное, даже если б захотел, ни на сантиметр вперед не сдвинулся бы. Иди позади кто-нибудь, непременно в него врезался бы, однако то ли на свое счастье, то ли, наоборот, на беду, шли они с Володиным замыкающими.
– Погодите! – крикнул Симонов. – Да стойте же!!! Куда мы идем?..
Женька неблагозвучно заржал, оглашая весь туннель сиплым карканьем – на смех оно походило мало и воспринималось так же жутко, как и улыбка, и мертвенный взгляд. Но как же перетрусил Влад, когда шедший впереди патрульный обернулся и выдал с очень похожей усмешкой:
– Домой. Разве ты не видишь? Марево багровое уже вовсю мерцает впереди.
И зрачки у него оказались точками, а взгляд – такой же мертвый, как у Володина, словно обращенный внутрь себя. А впереди по-прежнему разливалась чернота – чужая, страшная, скрывающая в себе нечто, о чем Симонов не мог и помыслить без содрогания.
«Как быть?.. – билось в голове. – Не могли ведь столько людей одновременно свихнуться, а я один – остаться с трезвой головой и в твердой памяти?»
– Тебе, парень, видать, совсем плохо, раз не помнишь, как мы все дозоры обошли, – продолжал тем временем патрульный. – Ничего, сейчас дойдем – оклемаешься.
– Кириллыч на сотом еще нам выговор сделал за то, что задержались, – сказал Молчанов вроде бы и нормальным, бодрым голосом, но у Влада мороз так и пошел по коже.
Парень ведь прекрасно помнил: не ходил Кириллыч в северный туннель. Он в южном обретался, знал его, как свои пять пальцев, и не хотел распылять внимание на чужое направление. Никогда он не сидел на ближних постах – только возле столба с отметкой «150». Значит, непорядок с мозгами был именно у Молчанова. Тот, должно быть, думал, что он на юге.
«Может, исчезнувшие группы вовсе не подвергались нападению, иначе хоть что-нибудь да нашли бы, следы борьбы скрыть сложно, – подумал Влад. – Возможно, они попросту вот так сворачивали в ответвление и в полной уверенности, будто идут на Нагатинскую, доходили до…»
– Черт… – прошептал он. Эхо подхватило слово, усилило и разнесло по туннелю, обратив в крик. Или только показалось?.. С его головой творилось нехорошее – Симонов отдавал себе в том отчет. Самочувствие неуклонно ухудшалось, ощущал он себя так, словно выпил на голодный желудок несколько стаканов ядреного самогона. Но вместе с тем он очень ясно осознавал, что прав относительно этого туннеля. Стоило немедленно повернуть назад, поскольку впереди…
«Что там, впереди?.. Беда? Она самая. Даже и сомневаться не стоит. А еще? Поселение мутантов или вообще кого-то, еще ни разу в метро не виданного? Логово разумной твари, заманивающей к себе людей для… Еды! Чего ж еще-то?» – предположил Влад, но силой воли отогнал эту мысль. Должно быть, исчезнувшие люди еще живы, томятся в загонах, похожих на те, в которых держат свиней, – те так и встали перед глазами, а еще послышались слова Винта, разглагольствовавшего о свиньях, крысах и людях: очень близкие виды, даже эмбрионы мало отличимы друг от друга на стадиях формирования. Необходимо пересилить себя, пройти по туннелю, и тогда удастся всех освободить и вывести обратно. Все-таки у них есть оружие! Если не отобрали…
Парень помотал головой, но прийти в себя это не помогло. Перед глазами так и встал загон с людьми. Они все одновременно подняли головы и посмотрели на Влада мертвыми глазами, и, конечно же, улыбнулись! Его охватила паника, все же прорвалась наружу.
Нет! Не быть ему героем, да и не надо. К черту все! Он и окружающих его патрульных не в силах привести в чувство. О спасении остальных и думать нечего.
– Влад?.. – Молчанов обернулся, посмотрел на него в упор и нахмурился.
«Хоть какая-то мимика!» – Симонов уж было понадеялся, что командир пришел в себя.
Рано радовался. Молчанов вздохнул и с неподдельным участием в голосе сказал:
– Нехорошо с тобой чего-то. Жень, Даня, возьмите его под руки.
Влад опешил. От осознания, что его сейчас потащат волоком на эту несуществующую станцию, якобы мерцающую багровым, в глазах потемнело. К тварям! Его хотят отдать тварям, будь они все прокляты!
– Не дергайся, – попросил-приказал командир. Говорил он все с тем же участием, и ослушаться его казалось почти невозможным. Да только Влад хотел пожить хотя бы еще немного, а героем становиться точно не желал. – Доставим на Нагатинскую в лучшем виде, потом отпустим. Отдохнешь, отоспишься, и все хорошо будет. Временное помутнение у всех случается. Ты же не железный.
Прав был Семен: именно эгоизм делает человека человеком. Окажись Влад муравьем бессмысленным, он подчинился бы старшему. Даже сомнений у него не возникло бы.
Краем глаза парень заметил движение Володина и отпрыгнул от него подальше. То ли воздействие неизвестных тварей сделало того неповоротливым, то ли выброс адреналина подействовал на самого Влада. Медлить он не стал, уговаривать явно одурманенных товарищей – тоже.
– Если все плохо именно у меня, совсем поплыл мозгами и свихнулся, – произнес он, – то и пропадать лишь мне одному. А если нет, то держитесь, я постараюсь добраться до наших и привести помощь.
– Тихо… иди ко мне, я проведу. Ты ведь мне доверяешь? – вновь позвал Молчанов, но Влад на интонации больше не реагировал, он развернулся и как можно быстрее кинулся в туннель: в такую замечательную, теплую и добрую тьму, которая уже однажды скрыла его от преследователей и, наверняка, спасет и на этот раз.

Глава 7

– Вот черт…
Он не знал, когда свернул не туда, и уж точно не понял, как угодил в ловушку. Раньше у него оставался крохотный шанс выйти в знакомый туннель, а по нему – к людям. Теперь и тот истаял безвозвратно.
– Похоже, без посторонней помощи не выбраться. Только откуда ее взять?.. – звучание собственного голоса немного подбадривало, потому Влад разговаривал с самим собой. Он решил идти, пока не свалится, а затем – ползти. А там либо он куда-нибудь все же доползет, либо его найдут и спасут, либо…
Думать об этом не хотелось. Симонов вздохнул и в который уже раз попытался понять, куда же ему идти. От группы патрульных он несся, сломя голову, не разбирая дороги, ведомый одним-единственным стремлением – очутиться подальше от этого жуткого места. Свист очень скоро перестал его преследовать, но парень напрочь потерял ориентацию в этом лабиринте, способном дать фору тому, в котором якобы обитал Минотавр. В туннелях метро минотавров были сотни, если не тысячи, всяких размеров и видов – на любой извращенный вкус.
Вскоре начало казаться, будто он не просто отклонился от хоженых троп, проложенных некогда метростроевцами, а находится в неком чуждом человеку мире, на вражеской территории, на которую лучше бы никогда не соваться. Вот сейчас за очередным поворотом забрезжит свет, и Влад, наконец, выйдет в обычную пещеру. Там будет свежо, тепло, родник с вкуснейшей чистой водой (перестать думать о нем сейчас же!), грибы и люди… Нет, хватит этих глупостей! Здесь, наверняка, можно блуждать неделями, если не годами, вот только вряд ли получится: ни еды, ни воды в достаточном количестве нет и не предвидится. Незараженные продукты есть только у людей, а остальное лучше не пробовать, если не желаешь помереть в муках или мутировать невесть в кого – неизвестно еще, что хуже.
И об этом тоже не надо! Лучше шаги считать. Итак… раз, два… восемь… пятнадцать… тридцать девять…
Наконец парень немного успокоился и припомнил свои прошлые приключения в туннелях метро. Он ведь находился тогда в сходной ситуации. И вышел же! Неизвестно, каким образом, но сумел. А если удалось однажды, то, значит, он обладает то ли инстинктом, то ли способностью самому отыскивать дорогу, надо ей только не мешать, не притуплять, не метаться из одной крайности в другую, иначе действительно свихнуться недолго. И обязательно настроиться на выживание. Сначала идти, потом, если силы кончатся – ползти и не думать обо всяких ужасах, ни к чему они сейчас. И самое главное: нельзя сомневаться в том, что мгла кромешная, растекшаяся вокруг – именно друг. Она укрывает и защищает. Монстры подземки его не увидят, а о наличии у них инфракрасного зрения даже задумываться не нужно.
Симонов даже фонарик выключил: свет следовало экономить, к тому же он надеялся на очень скорое рассеивание тьмы и превращение ее в сумрак – совсем как тогда. И плевать, что этого не происходило! В конце концов, идти, выставив вперед руки, не так уж и тяжко.
Вот так он шел-шел-шел, а потом упал.
Откуда вообще могла взяться в туннеле яма?!
Правда, летел он недолго и сравнительно удачно приземлился: больно приложившись бедром о землю, но хотя бы не заработав ничего хуже синяка, не подвернув ногу, не вывихнув и не сломав. Потом он включил фонарик и… не поверил увиденному. Он сидел в яме. Край ее маячил где-то на уровне вытянутой руки. Подпрыгнув, Влад вполне мог за него ухватиться, а вот выбраться – нет.
– Вот же дурак, идиот безмозглый, – парень ругал себя последними словами, сидя на земляном полу, обнимая плечи в тщетной попытке согреться и успокоиться. – Понадеялся, будто у тебя проснется эхолокация. Не смешно ли? Обхохочешься! Мутант недоделанный… дебил. Возомнил себя особенным – получай теперь. Загнись здесь!
Он никогда не умел лазить, да и не нужно это было в метро. Влад, конечно, и на зарядку по утрам становился, и заморышем не выглядел, но делать с легкостью по пятьдесят отжиманий – одно, а уцепиться пальцами за край и вытянуть собственное тело из ямы – другое. Здесь нужна не только сила, а умение управлять своим телом.
Он пытался раз за разом, но выбраться не получалось, только устал и взмок. Пальцы постоянно соскальзывали. Земля же была тверда, словно камень. Похоронив идею частично осыпать одну из стенок и по ней выкарабкаться наверх, Влад зло пнул по ней носком сапога.
В голову приходили мысли одна другой дряннее. Ведь кто-то же вырыл эту яму? Значит, рано или поздно явится проверить. С другой стороны, у Симонова против зубов и клыков твари имелся автомат. Он за свою жизнь мог и побороться. А вот чтобы подкрепиться, у него ничегошеньки не было. Вряд ли медленно загибаться от жажды и холода лучше, чем быть разодранным в клочья. Второе хотя бы произойдет быстрее, пусть будет и больно, и страшно. Можно, конечно, пустить себе пулю в лоб и не мучиться, но лучше оставить подобное на самый крайний случай – когда окончательно истает надежда на спасение.
– И… как же хочется жить… – прошептал парень непослушными губами и неожиданно для себя самого всхлипнул.
Ему еще полноценной истерики не хватало! Вряд ли, конечно, ее увидят. Стесняться не перед кем, но настолько по-идиотски расходовать силы Влад не собирался.
– Спокойно… тихо… тс-с… – уговаривал он себя и с каждым словом голос звучал увереннее. – Если не выходит с наскока, попробуем иначе. Человек – единственное разумное животное на планете. Так?.. Если не учитывать того, что этот разумный Землю и доконал. Однако мы ведь сейчас не демагогией занимаемся и философствованием, а выживаем, потому все лишние умозаключения отставим в сторону, – отвечал самому себе Влад. – А потому – пользуйся мозгами. Вряд ли чертова землеройка умнее тебя. Давай-давай. Вот, скажем, если в стене проделать углубления – типа своеобразные ступени. Получится на них опираться? А ведь получится!..
Следующие минуты, а может, часы, он работал – механически, не раздумывая особо, используя не только собственные руки и мыски сапог, но и автомат. Земля поддавалась плохо, была плотной и влажной. Грунтовые воды, что ли, близко? Это плохо. Хотя в его положении практически не имеет значения. Если вдруг откуда-то из стены забьет фонтан, то, стоит надеяться, яму он заполнит, а потому и выбираться будет легче. О последствиях купания в этой водичке он и потом может поразмышлять – когда спасется. Ну а если не забьет, то и думать в этом направлении не имеет смысла.
«Ступени» постепенно выковыривались, пусть и медленно.
– Ну, хоть так! – подбадривал самого себя Симонов. – Тебе кто-то обещал, что будет легко? Нет? Тогда давай-давай, арбайтен! – он понятия не имел, из какого языка это слово, но его часто любил повторять Иваныч, подгоняя техников, и в памяти оно осело накрепко, став синонимом одновременно и к «работать», и к «быстро».
Тихий, тонкий и удивительно мелодичный свист, воспроизводящий какой-то мотив, он услышал не сразу. Вернее, осознал. Вначале в голове начала прокручиваться незнакомая доселе музыка. Пытаясь подобрать к ней слова, парень и удивился – это ж надо, какой вдруг проснулся талант с перепугу. Не получится ничего с Нагатинской – может, в менестрели податься, а там прибьется к какой-нибудь группе и дойдет до Фрунзенской, хотя… нужно ли теперь? В конце концов, Влад сидит один в полной темноте и не боится. Действительно, так ли уж ему необходима компания в походах по метро? У Винта имеется карта метрополитена, у главы в палатке висит огромный плакат, который раньше украшал каждый вагон метропоездов. Посмотреть на них, вызубрить дорогу – и вперед. Только воды и еды с собой захватить на всякий случай, потому как пить от работы уже очень хочется. И тут вдруг до него дошло, что кто-то там, наверху, музыкально свистит.
– Пом… – голос мгновенно сел, а горло перехватило.
Первым желанием было затаиться и переждать. Воображение мгновенно подкинуло ему множество картин-страшилок. Особенно впечатлил его вид огромной крысы: только не обычной, а человекоподобной.
Кто-то из челноков еще на Добрынинской рассказывал: мол, знавал бывшего обходчика, раньше работавшего в питерском метро. Потом тот в московский метрополитен перебрался, но не просто так, а из-за одного случая, который произошел очень давно, еще при Союзе. Тот парень тогда только-только учиться закончил. И вот пошел он с двумя товарищами пути обходить. Идут они, идут, и вдруг видят на рельсах красную бумажку – старые советские десять рублей. По тем временам это были большие деньги, хотя Влад и уразуметь не мог, как подобная нелепица могла цениться. Патроны – это жизнь, а с бумаги много ли проку?
Один сразу к десятирублевке кинулся. Глядь, а шагах в пяти валяется еще одна, и дальше – тоже. В одночасье годовой оклад насобирать удалось. Однако за бумажки только один обходчик хватался, второй, пожилой, сам брать не стал и молодому не позволил. Прошли они еще несколько метров, а там вообще весь пол усеян червонцами, а в центре кучи прямо на железнодорожных путях сидит некто – вроде и человек, в пальто и в шляпе, только сутулый очень. Подумали, мало ли, ненормальный какой: умом двинулся, со сберкнижки все снял и эдакое устроил. Подошел к нему первый обходчик, который бумажки собирал, хотел за плечо потрясти, а тот обернулся молниеносно и откусил ему пальцы. И оказался он вовсе не мужиком, а огромной крысой, обряженной в пальто и в шляпу.
Челнок в красках расписывал, как оставшиеся в живых обходчики обратно на станцию бежали, а их преследовала целая крысиная стая. После того случая, да еще и рассказов пожилого о том, что в метро по статистике спускалось гораздо больше народу, чем выходило, его знакомый и переехал в Москву, и устроился в московский метрополитен. Симонов на его месте под землю не спускался бы больше никогда.
Очень живо представилась ему сейчас эта крыса в пальто и в шляпе, идущая по туннелю, дробно постукивая хвостом по полу в такт шагам, – кстати, посторонний звук действительно имел место, – и насвистывая красиво-печальную мелодию. Парню пришлось мысленно отвесить себе пару подзатыльников, а наяву впиться в запястье зубами, едва не прокусив кожу, дабы прийти в себя. Боль слегка отрезвила.
«Против тварей у тебя автомат имеется, – напомнил он себе. – Забыл, идиотина?!»
Размышления сменили направление, и самый настоящий ужас огнем пронесся по жилам: сейчас этот неизвестный уйдет, и Влад останется здесь навсегда! Один! Позволив завладеть собой этому новому страху, он заорал:
– Помогите! Пожалуйста! Кто-нибудь!..
Первое время ничего не происходило. Наверху затаились: не стало ни свиста, ни стука (кстати, а ведь звука шагов парень так и не слышал!). Хотя мог и не разобрать из-за шума крови в ушах. А еще, возможно, заснул, и ему все привиделось, или… сейчас нападет!
– Тихо… – в сравнении с его криками голос был едва различим, но вряд ли незнакомец шептал. – Я уже тебя заметил, не стоит производить шума больше необходимого. Автомат опусти. Стволом вниз. Вот так. Молодец.
Слова вворачивались прямо в мозг, спроси кто-нибудь у Симонова, низкий или высокий голос у его спасителя, он ответил бы лишь, что невообразимо красивый, никогда раньше подобного не слышал. В метро, говорят, существовали сектанты, бьющие поклоны ликам, намалеванным на досках и прямо на стенах туннелей, и верящие в ангелов. Наверное, занимайся Влад подобной чушью, он тоже уверовал бы в приход к нему ангела, да только тусклый свет вспыхнул больно уж быстро, выхватив из темноты обычного человека, пришедшего к нему на помощь.
Тьма рассеялась, позволяя разглядеть спасителя, осторожно склонившегося над краем ямы. Мужчине еще не было сорока, но явно перевалило за тридцать. Темные с проседью волосы едва касались плеч. Хищное, но в то же время привлекательное узкое лицо с острым подбородком казалось жестким и высокомерным, пока он не улыбнулся. Повинуясь этой улыбке, засмеялись и глаза, вмиг изменив образ. У парня аж дух перехватило.
– Вот же тебя угораздило, – сказал спаситель и протянул руку. – Давай-ка, выбирайся.
Влад сильно сомневался, что у незнакомца хватит сил его вытянуть вот так, на одной руке. Все же он задохликом не являлся и вымахал довольно рослым. Однако пальцы в чужую ладонь все же вложил, не подумав спорить. Потянули его с неожиданной силой и быстротой. Мысок сапога уткнулся в стену, попав на одну из «ступенек». Опираться на нее оказалось действительно удобно, хотя вряд ли Симонов сумел бы выбраться самостоятельно. Второй мысок ткнул в следующую, и спаситель выволок его окончательно.

Глава 8

– Спасибо… – задыхаясь, проронил Влад.
– Не за что, – фыркнули сверху. – Вставай, рано разлеживаться.
«А ведь действительно! Тварь, вырывшая эту западню, вполне могла услышать и устремиться сюда, боясь лишиться обеда!» – подумал Влад и вскочил раньше, чем это осознал; охнул, неудачно опершись на ногу, – синяк у него точно был знатный.
– Не так прытко! – рассмеялся неизвестный.
Симонов уткнулся взглядом в высокие ботинки из добротной кожи. Мысы были специально заужены, на них крепились странного вида приспособления. Пожалуй, будь такие у Влада, он не сидел бы в яме… а может, и сидел бы, все же для лазанья нужен навык. Затем он посмотрел выше и сумел лучше разглядеть своего спасителя.
Прямой нос. Внимательные золотисто-карие глаза – такие еще принято называть глубокими. Взгляд – пронизывающий, будто тотчас забрался в душу и принялся выворачивать ее наизнанку. Замершая на тонких губах ироничная улыбка. Черная плотная куртка, под ней – черная же футболка. Молния была расстегнута до половины груди, на голой шее поблескивала витая цепочка из серебристого металла. Запястье левой руки обвивала татуировка в виде змеи, кусающей саму себя за хвост.
Сталкер! Никто больше так одеваться не мог – в этом парень даже не сомневался – и уж точно, никто другой не полез бы в это ответвление туннеля в здравом уме и твердой памяти.
Он ждал вопросов, но спаситель и без них все понял правильно:
– Ты отбился от группы, потом рухнул в яму, так?
Влад кивнул, набрал в грудь побольше воздуха и заговорил скомканно и быстро, боясь, что не дослушают:
– У нас две группы пропало. Глава усилил дозоры. Мы патрулировали туннель, ну и… чуть-чуть углубились дальше сто пятидесятого. Где-то до трехсотого дошли. Все как обычно было, но… – он снова перевел дух. – Они все словно умом тронулись, свернули в ответвление, шаг ускорили. А когда я спросил, куда мы направляемся, на смех подняли, сказали, будто идут на Нагатинскую. Вроде как даже свет впереди разглядели. Только не было его там! Клянусь!
– Спокойно, – произнес его собеседник. – Я не вижу причин тебе не верить. Дальше.
– А дальше они решили, будто я свихнулся, и собрались тащить меня на эту несуществующую станцию волоком. И свист этот дурацкий… я думал, уже не выберусь, ну и сбежал…
– Молодец, – одобрил незнакомец. – Причем не единожды.
– Почему?.. – глупо хлопнув веками, спросил Симонов. – Потому что в своем уме остался?
– Ну, положим, у тебя попросту врожденный иммунитет к ментальному воздействию, – заметил его спаситель. – У каждого двадцатого он есть. У меня – в том числе. Молодцом из-за него ты быть не можешь, поскольку не сам же ты выработал в себе умение не поддаваться зову тварей, правильно?
Парень кивнул:
– Повезло.
– Вот именно, – согласился его собеседник. – Однако, что не поддался на уговоры, поверил себе, а не остальным, – молодец однозначно. И что меня позвал – тоже, хотя я и тихо шел. Самая распространенная реакция на страх – застыть и замереть молча, ты с ней справился.
– Спасибо… – снова поблагодарил Симонов, озираясь. Показалось или он действительно уловил какой-то шум на грани слышимости, а если…
– Нечего себя мучить, никто на нас не нападет, – сказал спаситель. – Эта дрянь вообще осторожная и жрет только молчаливых. Пока ты трепыхался, она к тебе не приблизилась бы, вот засни – возможны варианты.
Влад кинул взгляд в яму:
– Что это вообще за землеройка такая?
– Землеройка? – фыркнул неизвестный. – Вполне себе подходящее название, да и похожа. Относительно, правда, и больше ассоциативно, насколько уж удастся соотнести маленького безобидного грызуна с монстром размером со свинью, с хоботом, оснащенным зубастой пастью, на месте носа. Глаз у нее нет. Хвост – как кнут. При ударе эффект соответствующий.
Парень передернул плечами. Пожалуй, имеющегося у него боекомплекта на эдакую зверюгу могло и не хватить, а подранок всегда злее обычного хищника.
– А вы откуда знаете? – спросил он. Может, врет ему сталкер? Эта братия любит рассказывать сказки. Впрочем, как и все в метро.
– Видел лично. Почти так же отчетливо, как тебя, – ответил тот. – Эта дрянь обреталась раньше в районе Киевской, потом сюда перебралась, видать, филевские мутанты пришлись ей не по вкусу.
– А вы…
– Я – следом. И здесь гуляю не просто так, а выслеживаю, – ответил собеседник и, протянув руку, представился: – Кай. А ты, случайно, не можешь показать, куда именно группа твоя пошла?
Влад машинально пожал протянутую ему ладонь. Ответное рукопожатие оказалось крепким, сухим и теплым.
– Нет. Честно, не могу, а не из-за того, что вы меня здесь оставите. Просто, когда бежал, паниковал очень. Я вообще заблудился, потерял направление. Потому и свалился в яму, – сказал Симонов и прибавил: – К сожалению… – помочь сталкеру очень хотелось. Наверное, еще ни к кому на свете Влад не испытывал настолько сильной благодарности.
– Я и не оставил бы, – заверил Кай. – Так… на будущее интересуюсь. Сумеешь пройти так, как с группой шел?
– Не знаю… наверное… А можно не прямо сейчас?.. – последнее вышло совсем уж по-детски умоляюще.
– Можно, – ответил собеседник и неожиданно озорно подмигнул ему, а затем спросил: – Ты откуда: с Нагатинской или с Тульской? Куда тебя вести?
– На Нагатинскую.
– А как звать-величать?
«Вот ведь остолоп! Я же не представился!» – дошло до парня лишь теперь.
– Влад… – почему-то показалось, что представляться неполным именем неправильно, и, собравшись с духом, он добавил: – Владлен Симонов.
– С Красной линии? – уточнил спаситель, но вроде бы не потешаясь, как остальные, и не презрительно, а просто что-то выясняя для себя.
– Я родился на Фрунзенской.
– А сюда какими судьбами? С семьей перебрался?
Парень куснул нижнюю губу и решил, что отвечать нужно. В конце концов, этот человек спас ему жизнь.
– Сам… и не по доброй воле. На нашу станцию фашисты напали, меня с собой увели, а я от них сбежал и вышел на Добрынинскую. Потом уже Нагатинскую восстанавливать стали.
Кай некоторое время молчал, раздумывая.
– А эти… уроды тебе ничего не вкалывали? В смысле, под кожу. Или, может, выпить что-то давали?
Симонов пожал плечами и признался:
– Я не помню. Вы не подумайте, я не трус, просто…
– Ну, знаешь… не мне упрекать того, кто в одиночку по подземке ходил и сейчас, к слову, не бьется в истерике, а вполне спокойно со мной беседует. Ты, между прочим, личность легендарная, не удивляйся, коль услышишь про юношу, бродящего по туннелям и темноты не боящегося.
– Да я действительно… – начал Влад. Свою известность он воспринял равнодушно и точно никаких светлых чувств при мысли о ней не испытал. – Боязнью туннелей не страдаю вовсе – наверное, тоже врожденная особенность. Я там, между Чеховской и Добрынинской, все словно в тумане видел. Больше половины не помню: шел, шел и пришел на станцию, меня еще чуть к стенке не поставили, когда я им представился. Винт меня допрашивал, а потом обвинения снял и чего-то такое заявил тамошним пограничникам, что меня сразу отпустили и сдали ему на поруки.
– Винт, значит… – протянул Кай, и на мгновение лицо у него застыло, а глаза заледенели.
– Знаете его? – замирая от неприятного предчувствия, спросил парень.
Сталкер немного оттаял, вновь ухмыльнулся.
– Знаю, конечно. Этого кобеля невозможно не знать – воплощенный анекдот всея метро. По бабе на каждой станции, – сказал он.
Влад фыркнул.
– А Винт обо мне упоминал?
– Нет, – тотчас заверил Симонов.
– И это замечательно. Значит, собственные выводы сделаешь, – отозвался собеседник, явно намекая на то, что между ним и Винтом если не вражда, то точно не приятельство и дружба. Впрочем, Влад, особенно учитывая последний разговор, тоже сильно сомневался, что у него с Винтом остались нормальные взаимоотношения. И Кай, кстати, нравился ему гораздо больше, от него словно шла теплая мягкая уверенность: обволакивала, необидно насмехалась, поддерживала. Парень ему безотчетно доверял и, если бы сталкер только предложил отправиться с ним наверх, не пошел бы даже, а побежал за ним, готовый к любым авантюрам, беспрекословно выполняя приказы.
Его спаситель снял рюкзак, звякнувший чем-то металлическим, вытащил из сетчатого кармана на боку термос и протянул Владу:
– Наливай и пей, даже если думаешь, будто не хочешь. Обезвоживание тебе точно ни к чему.
Симонов поблагодарил в третий раз, понял, что как-то оно странно со стороны смотрится, и занялся термосом. Пить хотелось почти невыносимо. Начиная глотать прохладную, чем-то подкисленную жидкость, он полагал, будто на одной кружке точно не остановится, однако та неожиданно хорошо утолила жажду.
– Еды нет, извини, – принимая у него термос и снова убирая в рюкзак, сказал Кай. – Я ведь не знал, что придется поработать службой спасения.
– Да я… – промямлил парень.
– Шучу. Ты чего оправдываться начал?
Влад пожал плечами. Действительно, зачем оправдываться, если не виноват?
Его спаситель тем временем надел рюкзак, а за левым плечом пристроил длинный брезентовый сверток, явно скрывающий какое-то оружие, но так просто разглядеть его вряд ли вышло бы, да и не являлся Симонов специалистом: автомат собрать-разобрать-почистить мог, стрелять выучился – ну и хорошо.
– Застоялись. Сейчас двинемся к твоей Нагатинской, – распорядился Кай, – но не так, как все ваши ходят. Без света. Обещаешь не паниковать? – Влад кивнул. – Впрочем, кого я спрашиваю?.. – усмехнулся его собеседник. – Надо же, ходока встретил. С ума сойти.
– Ходока?..
– Народ у нас в метро не только ушлый, но и творческий. Чуть ли не каждый второй – сказочник, а остальные из уст в уста передают были и небыли, – заметил Кай. – В общем, Влад, ты у нас очень знаменитая эфемерная хрень, зовущаяся ходоком. Тебя на самом деле много – этакий хор кровавых мальчиков-зайчиков. На вид от людей неотличим, но тьмы не боишься, а любишь ее. Видишь в ней замечательно, как кот, а еще пьешь кровь, и глаза у тебя красные, в темноте светятся.
– Серые у меня глаза! – возмутился парень.
– Ну, должно же быть хоть что-то выдуманное, – рассмеялся его спаситель. – Кусаться не будешь хоть?
– Не собираюсь, – буркнул Влад. – И темноты я действительно не боюсь, сам хожу без света, если бы не эта яма…
– Мы с тобой не встретились бы, – закончил за него Кай. – Потому, все к лучшему, – и подобрал с пола странный предмет. Симонов, покопавшись в памяти, отыскал слово «трость», знакомое не по реальной жизни, а выуженное из книг. С такими «палочками» когда-то прогуливались по бульварам и скверам старой Москвы аристократы. И выглядела она совсем как на иллюстрации: черная, с металлическим наконечником и набалдашником в виде оскаленной морды какого-то хищника.
Новый знакомый постучал концом трости по полу и стенам, и Влад понял: он слышал именно этот звук – еще принял за биение хвоста крысы-мутанта. Даже стыдно стало.
– Я немного фаталист и чуть-чуть мистик, не удивляйся, если скажу что-нибудь эдакое. Странно не верить, если жизнь настолько забавно складывается, – заявил Кай. – Значит, я сейчас свет потушу, а ты меня за плечо возьми или могу руку дать. Не бойся, я от тебя никуда не денусь и не потеряю. Ну, разве что ты умеешь не дышать и не издавать прочих звуков. И говорить с тобой буду. Оступиться тоже не бойся, пол здесь ровный, а когда на пути выйдем, я предупрежу.
Влад даже не вздрогнул, вдруг оказавшись в полной темноте. Рассказывали ему о людях, способных не только успокоить чужую истерику, но и животных уговорить, а он не верил. Зря. Его спутник, наверное, и мутанта заставил бы убраться восвояси, просто встав напротив него, пристально глядя в глаза и прося уйти и не нападать. Сталкер нащупал его руку, слегка сжал пальцы, а потом поднес к лямке рюкзака, приказав:
– Цепляйся. Если хочешь, можешь прикрыть глаза. Некоторое время они тебе не понадобятся.
Так и двинулись в путь. Симонов не смыкал век, и казалось ему, что тьма снова становится не такой уж и непроглядной. Шаги он слышал в основном лишь свои. Кай шел практически бесшумно.
– Все дело в постановке стопы, – сказал он, будто прочитав мысли Влада. – Ты ходишь стандартно: с пятки на носок. В результате топаешь, будто слон. У меня шаг скользящий: с мыска на пятку, потому и тихий.
– А сложно так идти?
– Вовсе нет. Непривычно сначала, и, само собой, походка меняется, но, как по мне, в эстетическую сторону. Сплошные плюсы, короче.
– А почему мы идем так странно? Вы ведь зрячий… – спросил парень прежде, чем осознал всю бестактность этого вопроса. Впрочем, судя по тону, его спутник и не подумал обижаться, скорее всего, ждал чего-нибудь в этом роде.
– О… – протянул он. – Это довольно давняя история, произошедшая еще до переселения человечества в метро. Жил-был я, и вот однажды прилетело мне по голове. Да так удачно, что погасило зрение на целых три года, и ни одна сволочь медицинская, когда я в клинике очнулся, не могла сказать, обратим ли процесс. Знаешь… сложно вдруг ослепнуть. Особенно тому, кто читать и рисовать любит. Словно всю жизнь перечеркнули, как быть – совершенно неясно.
Влад вздрогнул, представить подобное он не мог – слишком нехорошо становилось.
– А как быть с самыми привычными вещами, без которых себя и не мыслишь уже: с вождением автомобиля, например?.. Впрочем, ты понятия не имеешь, что это такое. С хождением, кстати, тоже… весело. Даже встать с кровати, одеться и выйти покурить, не собрав по пути всю имеющуюся в комнате мебель, я был не в состоянии. И это ведь только бытовой аспект, имелся и физиологический, поскольку добраться до туалета я сам банально не мог, помыться – тоже; и психологический. Тело ведь паниковало, когда от него отрезало одно из основных чувств, с помощью которого человек получает информацию об окружающем мире. То, что со мной происходило, я даже депрессией не назову. Бурным умопомрачением, скорее.
– И как же?..
– Медленно и очень занудно, – с неподдельной ядовитой иронией в голосе ответил Кай. – Сначала я хотел наложить на себя руки, потом… просто наложить на всех и на все. В результате жить возжелал в десятки, если не в сотни раз сильнее, чем раньше. Поскольку… ну, подумаешь, не вижу. Менее собой я ведь от этого не стал. Зато вокруг – целый новый мир: неизведанный, чужой, который постигать и постигать заново. Скотов, которые мне черепно-мозговую травму устроили, задержали, убив одного в процессе. Мне, признаться, до них никакого дела уже не было, даже мстить не тянуло. Выписался со скандалом из клиники, благо она не являлась бюджетной: пригрозил не платить – сразу отпустили. Родичей у меня не имелось, некому оказалось уговаривать, а девицу, с которой тогда жил, я еще до этого послал. Она оказалась замешана каким-то боком, вроде даже навела на меня тех мразей. Деньги водились, но меня с души воротило при одной мысли о сиделке, потому приспосабливаться начал сам, набивая шишки и синяки.
– А потом зрение начало возвращаться?
– Затем я решил, что постигшая меня драма – своеобразный шанс и испытание. Я ведь не зря про тело упомянул. Оно, разумеется, паниковало, но при этом упрямо подтягивало резервы. Во-первых, все ссадины и раны заживали значительно быстрее, чем обычно, – не иначе, с перепугу. Врачи еще изумлялись по этому поводу. Во-вторых, вдруг улучшилось остальное, имеющееся в наличии: слух, осязание, обоняние, память… Поскольку жил я один, то некому оказалось предупреждать, убирать с дороги стулья и прочие предметы. Пришлось выучить, где они находятся, и не кидать вещи куда ни попадя. Еду я заказывал по телефону, потом научился готовить самостоятельно. А дальше – выходить. Вот с этой самой тростью. Когда опять стал полноценным членом общества, почему-то все обретенные навыки остались. Признаться, ощущал себя в матрице – был такой фантастический фильм про мир, захваченный машинами, и людей, живших в виртуальной реальности, это…
– Мне рассказывали, я в курсе, – вставил парень.
– Хорошо, раз так. Мое состояние было очень похожее на испытанное главным героем, выпившим «волшебную» пилюлю. Вроде, все обычно, а на самом деле – иначе. Люди даже не представляют, сколько о себе рассказывают, когда молчат или говорят пару вроде бы совсем незначащих фраз. Я же больше не обращал внимания на видимость, а вот на обертоны, паузы в речи и интонации – весьма. И запах. Не в смысле плохо вымытого тела, а индивидуального оттенка, сопровождающего каждого человека, сколь ни пытайся он прятаться за парфюмами и дезодорантами.
– Нынче не прячутся, – заметил Симонов.
– Значит, еще один гол в их ворота, – хмыкнул собеседник и продолжал рассказывать: – Когда же наш мир рухнул, я понял, зачем устроил всю эту жуть.
– Кто устроил? – переспросил парень, голос его неожиданно дрогнул.
– Тебе никогда вещие сны не снились? – произнес Кай вместо ответа. – Мне так постоянно. Особенно в детстве. Знаешь, что такое скотомафобия?
Влад помотал головой, сообразил, какую допустил оплошность, хотел сказать вслух, но этого не потребовалось – Кай в очередной раз прочел его мысли или как-то ощутил движение.
– Боязнь ослепнуть, – расшифровал он. – Будучи ребенком, мотал нервы и себе, и окружающим. А все из-за снов, в которых просыпался в клинике, а затем упорно учился жить наощупь.
– Со мной тоже случалось, – признался Симонов. – Иной раз снится, будто споришь с кем-то или ругаешься. Просыпаешься, думаешь: вот же муть привиделась. Забываешь, а через некоторое время влезаешь в спор, начинаешь говорить и внезапно понимаешь: было, слово в слово!
– Никто не знает, как человек устроен, и его реальные возможности тоже неизвестны. Раньше существовали различные институты, исследовательские центры. Сейчас их нет, разве что где-нибудь в Полисе сидит некий профессор, способный многое рассказать об устройстве человеческого мозга или о снах. А еще у фашистов имелся свой Менгеле, некогда обещавший разработать препарат, позволяющий видеть в темноте и чувствовать себя под землей очень вольготно. Я так понимаю, тебя к нему и вели, вроде как эксперименты лучше на молодых организмах проводить: метаболизм быстрее, да и патологий меньше, разве что врожденная какая-нибудь дрянь проявится. Своих детей они трогать не захотели, а вот пленников – не жалко.
Влад напрягся, вцепился в лямку рюкзака. Кай тотчас это почувствовал, шикнул и сказал:
– Успокойся, я вовсе не хотел тебя тревожить.
– Да я… – начал парень и запнулся. – Вы мне только что глаза открыли. Я ведь столько думал, зачем было вот это все!..
Чужие пальцы сжали его руку – сухие и горячие, подержали, пока Влад не восстановил дыхание и не успокоился, и лишь затем отпустили.
– Вот видишь, как хорошо, – сказал Кай. – Теперь этот вопрос перестанет тебя мучить. И, раз уж мы заговорили о Менгеле, тебя если не порадует, то точно успокоит следующая новость: доктора нет в живых. Он либо в расчетах ошибся, либо чего-то о самом себе не знал: воткнул шприц с какой-то отравой в свое предплечье и помер. По мне, туда ему и дорога, но ты можешь со мной не соглашаться.
– Да нет, спасибо. Я-то как раз очень даже соглашусь. Мне этот гад всю жизнь сломал! – заявил Влад и спросил: – А откуда вы знаете?
– Я шел его ликвидировать, – как ни в чем не бывало, ответил Кай, словно убить человека казалось ему самым заурядным занятием. – Все подходы к Чеховской осмотрел, уже позицию для стрельбы выбрал, а тут такая оказия.
Симонов сглотнул. До этого момента он и предположить не мог, что идет рядом с наемным убийцей. По спине пополз нехороший холодок. Кай умолк, видимо, предоставляя ему возможность разобраться с очередной свалившейся на него информацией.
«Тот, кто убивает таких тварей, как фашистский доктор, не может быть плохим человеком, – подумал Влад. – Итак, спасший меня сталкер – хладнокровный убийца. Подумаешь! У каждого своя работа. Ничего это не меняет, – решил он. – Главное – человек хороший, а собеседник и вовсе потрясающий».
– Вы про мозг рассказывали и про испытание, – напомнил он. – Кто-то вам его устроил.
– Устроил… – повторил Кай. – Я сам. Не случись того нападения, произошло бы еще что-то: в аварию попал бы, например, или сосулька с крыши упала бы по макушке. На льду еще мог грохнуться навзничь и затылком приложиться. Способов ведь много. Я должен был ослепнуть, знал об этом с самого детства и ничего не мог изменить. Судьба. И каждую ночь во сне, будучи слепым кротом в реальности, я видел, как иду по туннелю, и слышал стук этой вот трости. Звук твоего голоса, Влад, кажется мне поразительно знакомым. Думаешь, случайно?

Глава 9 

Темнота расцвечивалась красным аварийным светом, проникавшим через брезент очень хорошо, совсем не так, как обычно. Женька тронул Влада за плечо и сказал, чтобы тот готовился – будут шашлыки. Откуда-то из темноты донесся истошный визг.
– А по какому поводу? – поинтересовался Симонов. Вокруг происходило странное, но он никак не мог ухватить иллюзорную ниточку и выяснить, что же именно кажется ему бредовым.
– Ты вернулся из туннеля, чем не повод? – усмехнулся Володин.
«И почему звать меня пришел именно он, а не Миха или Глеб? А Семен где пропадает? Наверное, снова сидит у главы в компании Кириллыча», – подумал Влад и вылез из палатки.
Над станцией бушевало зарево: красное, оранжевое, золотое, серебристо-синее и зеленое свечения переплетались между собой. Они отражались в грязной обычно, а сейчас идеально-белой плитке, которой были отделаны круглые колонны, и в тщательно вымытом полу. Отблески блуждали по стенам и мозаике, повествующей о жизни средневековых обитателей этих краев. Из-за постоянного мельтешения красок чудилось, будто башенка старого Кремля охвачена пламенем.
– Красиво… – протянул парень.
– Ты о чем? – вдруг спросил совсем другой голос.
Влад вздрогнул, обернулся к человеку, стоявшему за плечом. Только что это был Женька, вылезший из палатки следом, однако теперь его место занимал Молчанов. Командир патрульных приветливо улыбался ему, словно Симонов никогда не нарушал его приказов. Борода его почему-то топорщилась, отдельные волоски шевелились, но Влад быстро отвел взгляд – испугался увидеть червей, а то и змей, копошащихся у Молчанова в подбородке.
«Эдакая Медуза Горгона, только наоборот: лысый мужик с бородой из змей», – подумал Влад и расхохотался. Почему-то пришедшее на ум сравнение показалось ему очень смешным. Но все же… неужели командир вывел группу на станцию? Или у Влада действительно помутилось в голове, и он убежал в туннели, в которых пробродил невесть сколько?
«А Кай?.. – припомнил парень странное нерусское имя или, скорее, сталкерскую кличку. – Был он на самом деле или тоже привиделся?»
От одной мысли об этом стало холодно.
– А мой спутник? – спросил Симонов. – Он здесь?
Молчанов не успел ответить. Внезапно из южного туннеля раздались крики.
– Внимание, поезд прибывает на станцию, – произнес сухой и резкий женский голос с какой-то противно дребезжащей интонацией. Он раздавался откуда-то сверху.
Из туннеля вырвался теплый ветер, донесший ароматы новенькой резины и чего-то невероятно приятного. Постепенно нарастал грохот и низкий гул.
– У-у-у… – задребезжало у парня в ушах, – чух-чух, чух-чух, чух-чух, – запели колеса.
В следующее мгновение в сиянии поразительно яркого белого света на станцию Нагатинская ворвался восхитительный, волшебный, невероятно красивый метропоезд: серебристый, с широкой синей и узкими голубыми полосками на боку.
– Как… – прошептал Влад. – Господи, как?!
В бога Симонов не верил; в черта – тоже. Эти понятия-обращения просто сами вскакивали на язык в соответствующих ситуациях. Кажется, у заместителя начальника станции Фрунзенская, Василия Петровича, имелась куча слов-паразитов, которые Влад и подхватил по младости лет и теперь никак не мог от них избавиться. Какие бог и черт, право слово? Он и сектантов-то не понимал с их мерзостно выглядящими культами и битьем головой об пол. Это ж надо настолько не иметь гордости, низводить себя до «рабов божиих». Парень уже не помнил, у кого подцепил фразу «мой бог меня рабом не считает», однако не стеснялся произносить ее, когда сталкивался с пропагандистами (правда, они предпочитали называть себя проповедниками), появляющимися на станциях серой линии.
Верил ли Влад вообще? Пожалуй, да. Ведь не могло же после смерти ничего не существовать? Подобное, в конце концов, нелогично. Какой смысл в жизни, если за гранью ее уже ничего не будет? Душа точно была – именно она блуждала в мирах, навеянных снами, и болела, если его обижали. А вот все остальное парень считал неважным. Жить с осознанием того, что некто постоянно подглядывает за тобой, подслушивает и подступает с некими критериями, по которым судит о праведности или неправедности жизненного пути? Идите к черту! Симонову и Винта с его нравоучениями и указаниями, как нужно поступать и существовать правильно, хватало до зубовного скрежета.
– Внимание, поезд проследует без остановки, граждане пассажиры, просьба отойти от края платформы, – продребезжал все тот же противный женский голос.
Вагоны понеслись мимо. Влад пытался рассмотреть сквозь яркие чистые окошки хоть что-нибудь, но не преуспел в этом. Он видел, но не осознавал; выхватывал глазами то одну, то другую деталь, но те не застревали в памяти, тотчас исчезали, забывались, оставляя только сожаление и печаль.
Зря он вспомнил о сталкере. Винт тотчас появился в непосредственной близости, постоял, провожая взглядом вагоны, повздыхал и заметил:
– Напрасно ты так со мной, Владик. Я ведь добра тебе хочу. А теперь ты свинью жрать станешь, а свинья непростая…
Гаденько как-то прозвучал его голос. За Винтом никогда не водилось привычки растягивать слова на гласных. Она, скорее, была присуща Алексею. Отчего-то тот считал, будто таким образом подчеркивает свою важность и неописуемо высокое положение на станции. Он не сомневался: очень скоро его позовут в администрацию, а потом и главой назначат, когда «старик» отойдет от дел.
Симонов вздрогнул. Перед глазами возникло серое мертвое тело, руки, искусанные крысами, растрепанные волосы. Кажется, женщина… Неестественно алые губы, размалеванные чем-то красным, вдруг расплылись в широкой отталкивающей улыбке – той самой, какую Влад видел у патрульных.
– Свинья – это я, – рассмеялась мертвая девушка.
Парень дернулся. Вагоны все двигались и двигались. Да когда уже кончится этот поезд?!
– Чух-чух… тук-тук… чух-чух… тук-тук, – билось в ушах.
Последний вагон оказался ярко-красным. За ним по железнодорожным путям тянулся широкий кровавый след.
Все.
Влад уж было расслабился, когда метропоезд окончательно миновал станцию и проследовал в туннель. Рано! Со стороны Нагорной вырвалась тварь! Огромная, с налитыми кровью мутными глазами и с хоботом вместо носа – им существо скребло по полу. Жирное тело, покрытое серой грубой щетиной, лоснилось.
– Тревога! – заорал Симонов, однако никто не поддержал его и не отреагировал на вопль.
Тварь стоило отогнать или уничтожить, но бывалые дозорные не спешили стрелять. Наоборот! Тварь привлекла внимание сильнее поезда. Люди выходили из палаток, указывали на нее пальцами и громко смеялись, словно над чем-то очень забавным и ничуть не страшным.
«Она жрет только тех, кто тихо себя ведет», – вспомнил парень и снова вздрогнул. Надо срочно отыскать Кая! Он, само собой, Владу ничего не должен, но, кажется, он – единственный, кто способен помочь разобраться в происходящем вокруг!
Тварь повернула уродливую башку, чем-то напоминающую крысиную, очень внимательно глянула на Влада и захрюкала. Люди на станции схватились за животы, кто-то не устоял на ногах и рухнул, корчась от неестественных – в этом и сомнения теперь не возникало – приступов хохота.
– В средневековье существовало множество пыток, – проронил Винт. – Одна из них – щекотка до смерти…
Его голос вдруг истончился до визга. Симонов дернулся и каким-то образом перенесся со станции в туннель. Вокруг было темно, но не настолько, чтобы он не различал стен и очертаний предметов на полу. Пройдя совсем немного, он оказался в длинном и широком зале с колоннами – невероятно красивыми, стройными, очень похожими на те, которые поддерживали свод станции Кропоткинская. У Василия Петровича имелось множество старых цветных и черно-белых фото разных станций метрополитена, Влад разглядывал их в детстве и очень хотел побывать на всех, но вот Кропоткинскую он выделял особенно. Она всегда казалась ему чем-то сказочным и иллюзорным.
Светильники в верхней части колонн, разумеется, не работали, но захватывающей дрожи и восхищения это не умаляло. По своду шла трещина, из нее падал призрачный синий свет, заливавший все вокруг.
Парень провел рукой по гладкой мраморной стене и подавил вздох. Камень оказался не просто холодным, а ледяным.
– Сбежал все-таки от мерзавцев? – усмехнулся Кай. Эхо с готовностью пронесло его голос по всему залу. Невесть откуда взявшийся ветер потрепал Влада по волосам. – Молодец. Далеко пойдешь.
Симонов едва не ляпнул, что готов пойти хоть сейчас и куда угодно, но лучше с Каем, чем в одиночку; тотчас обругал себя мысленно за неуместную и наглую навязчивость – словно у сталкера без него дел нет – и наконец-то посмотрел в центр зала. Там обнаружился небольшой костерок, хотя раньше – когда Влад только входил – его точно не было.
Его спаситель сидел не один, а в компании кого-то очень сутулого в двубортном длинном мужском пальто и в широкополой черной фетровой шляпе. В непропорционально-маленьких и худых руках незнакомца покачивалась кружка с чаем – ярко-синяя, удивительно чистая, с крупными белыми буквами, складывающимися в неведомое Владу слово «БОСС». Костер внезапно пыхнул оранжевыми искрами, осыпавшимися на пол новенькими темно-красными бумажками. Парень уже открыл рот, собираясь предупредить Кая, что его собеседник – вовсе не человек, когда тот невесело хмыкнул:
– Зашоренность сознания – самая гадкая вещь на свете, – и обратившись к сутулому, попросил: – Друг, прости мальчишку, сам не знает, чего хочет и чему верит.
Существо обернулось. Влад и хотел бы сбежать, но ноги приросли к полу. Маленькие черные глазки-бусинки заглянули в самую душу.
– Ничего не поделаешь, – ответил чудовищный крыс неожиданно низким, приятным и печальным голосом. – Я тогда пойду, а вы оставайтесь… ну… раз все настолько удачно складывается.
– Нет-нет, – заверил его Кай уважительно и спокойно. – Это твое место, что ж я буду прогонять хозяина? Лучше мы пойдем. Благодарю за компанию. Молодому человеку уже пора просыпаться.
Симонова будто окатили чем-то ледяным, а потом подкинули вверх. Он тотчас полетел вниз и рухнул… на свой лежак в палатке на станции Нагатинская. В щеку упиралось твердое, глаза открывать не хотелось. А когда он услышал голоса, то и вовсе замер, потому как один принадлежал Винту, говорить с которым не тянуло совершенно (наверняка скажет, что Влад его ослушался и потому попал в беду), а второй – Каю.
В интонациях Винта проскальзывало раздражение. Кай отвечал с неповторимой иронией – не веселой, а злой и… кажется, азартной.
– И чего ты здесь забыл?.. – бубнил Винт.
– В палатке? – парень мог бы об заклад побиться, что его спаситель приподнял бровь и усмехнулся. – Жду, когда этот сурок проснется.
– Зачем?
– Ну, а как же иначе? – очередным вопросом ответил Кай. – Неужели не слышал о странной невидимой связи, возникающей между спасенным и спасителем? Считай, будто я впервые осознал свою ответственность перед тем, кого вывел из туннеля.
– Врешь…
– Я?.. – Кай фыркнул.
– Ты решил прибрать его к рукам! Считаешь, он тебе поможет!
– А ты имеешь на пацана виды? Очень интересно…
– Для тебя – ничего интересного! – с нажимом произнес Винт.
– Между прочим… – задумчиво проронил его собеседник, – парнишка действительно перспективный. И у него иммунитет к менталке, знаешь?.. – он чуть помолчал и, наверное, кивнул чему-то своему. – Знаешь… конечно же. Потому и пасешь парня уже неизвестно, сколько времени, Винт. И этот его проход по перегонам внутреннего метро… просто сказка.
– Может, я хочу из него сталкера воспитать и вообще наследника своего, – сказал Винт, тотчас удостоившись снисходительного хмыканья.
– Ну, хоть мне не навешивай лапшу на уши. Мы ведь знакомы уже давно. Впрочем, это даже уже и не лапша, а спагетти, а то и толстые макароны… длинные такие, они еще не в каждую кастрюлю помещались, приходилось ломать или долго колдовать над ними: опускать конец в кипяток, ждать, пока размягчится, и проталкивать остальное. Помнишь?..
– Оставь парня в покое, – враждебно потребовал Винт. Влад, зная манеру общения сталкера, сказал бы, что тот сейчас напоминал гидравлический пресс: давил и давил. А Кай не поддавался и уходил от этого давления в сторону, еще и потешался в процессе – будто капля воды из-под молота.
– А если нет?
– Испорчу жизнь, – пообещал Винт. – На Нагатинской ко мне относятся с уважением, и ведь мы, как ты правильно заметил, давно знакомы. Точно найдется, чего порассказать, а уж слушать здесь любят.
– Да мне, собственно, наплевать, – ответил спаситель Влада. – Никогда не заботился о своей репутации и не стремился всем нравиться. Ты-то сам уже решил, кому продашь парня с якобы сверхспособностями? В Полис отведешь али еще куда?
Симонов вздрогнул.
«Как это – продашь? – в голове такое не укладывалось, но вместе с тем, все расставляло на свои места. Не просто так Винт засунул его на Нагатинскую: здесь проще было спрятать до поры перспективный товар. И эта палатка – тоже не по доброте душевной – дабы находился всегда под рукой. И злость на Семена, пристроившего Влада в дозор, – вовсе не странноватая ревность учителя, у которого сманивают ученика. Значит, и предубеждения по поводу Винта тоже не просто так?.. Предчувствия не обманывали?»
Ему никто не ответил, да этого и не требовалось.
– Между прочим, это моя палатка, – напомнил Винт, – и даже если у Семена хватило тупости тебя пригласить…
– Я не стал бы называть естественное гостеприимство подобным словом, – не позволил ему договорить Кай. – К тому же, услышь тебя сейчас означенный Семен, твоя морда познакомилась бы с его кулаком. Впрочем, я уже говорил, что от твоей манеры общения с души воротит, а уж от твоих загулов – тем паче.
– Завидуешь… – прошипел Винт.
– Я опасаюсь за человечество и точно не жалую межродственные браки. От них уроды рождаются, между прочим. Шансы встречи какого-нибудь твоего отпрыска с Савеловской и дочери с Сокола по нынешним временам не так и малы.
– Завидуешь, – уверенно повторил Винт.
– Чему и кому? Быку-осеменителю, у которого на каждой станции по бабе? Тоже мне, шейх с гаремом, – презрительно бросил Кай. – Ладно бы ты лез только к своим отпрыскам, ты еще и ко всем остальным пытаешься. Но фиг с тобой, в конце концов, у каждого своя голова на плечах имеется, у мальчишек, которых ты вербуешь в свой личный клан, – тоже. Речь о другом. Палатка, разумеется, твоя. Ты можешь меня выгнать, и я даже уйду, но точно запомню. Решай сам, надо ли тебе это.
Влад сжался на своем лежаке и, наверняка, себя выдал. Гостеприимство на Нагатинской считалось едва ли не законом. Это знали все. Именно потому Семен пригласил Кая к ним, зная, что Винт ночует у Клавы, Антонины или… еще у кого-то. Семен наверняка не имел в виду ничего, да и о вражде сталкеров не знал, или… Парень припомнил его слова по поводу Винта и засомневался в этом. Семен вполне мог и специально позвать Кая – чтобы было кому за Влада вступиться. Сам он почему-то не вмешивался в их разборки напрямую.
– Мне точно не нужна свара двух сталкеров на отдельно взятой станции, – буркнул Винт.
– Ну, разумеется! – зло рассмеялся его собеседник. – Мы ведь практически небожители, не дело быдлу глядеть на нашу грызню, не так ли?
– Не так! – зарычал Винт. – Тебе не понять, но у меня давно сложившаяся репутация и положение.
– Действительно… куда уж нам до ваших барских забот? Репутация как, нигде не жмет? – протянул Кай и тотчас посерьезнел: – У тебя, Винт, просто поразительная смесь комплекса неполноценности и чувства собственной важности. Если бы мне не было настолько противно, я бы тебя даже изучал.
– А ты… – Винт на мгновение поперхнулся воздухом. – Одиночка, которому никто не нужен. Ты же просто не хочешь заботиться о других, сколачивать свой клан, детей поднимать – своих и чужих. Это у тебя комплексы, а вовсе не у меня.
– Видеть, как дети заглядывают тебе в рот, кнутом и пряником заставлять поступать по-своему, – вставил Кай.
– А даже если и так! Я старше и умнее, а человечеству надо выживать, плодиться и размножаться – как в той книге, которая нынче забыта почти всеми.
– Терпеть не могу властолюбцев, – бросил его собеседник.
– А я – вот таких индивидуалистов. Проклятых волководиночек, – буркнул Винт, явно оскорбившись.
– Разница лишь в том, что мое неуважение тебя задевает, а меня твое веселит и чуть-чуть льстит, – заметил Кай. – И ты таки прав: я считаю, что именно индивидуальность делает человека человеком. Я – волк-одиночка, да. Просто идеальное сравнение.
– Так оставь парня в покое!
– Не могу. Он действительно способен мне помочь. И ведь в уничтожении твари нагатинцы весьма заинтересованы, потому особых проблем со стороны администрации не предвидится, – ответил Кай. – Но я – не ты, давить на него не стану. Захочет, станем работать, на нет же – и суда не будет.
– Я первый его нашел!
– Он просто вышел на станцию, на которой ты находился.
– Без документов! Один! С коммунистической кашей в голове! Да его к стенке поставили бы, если бы не я!
– И что? Он теперь принадлежит тебе всецело? Телом и душой? Может, разбудим Влада и поставим перед фактом? – предложил Кай, в ответ послышалось невразумительное мычание и возмущенное сопение. – А то он все мечется, самостоятельности хочет, зря силы тратит. Давай! Он наверняка проникнется и возликует, что у него имеется эдакий хозяин!
– Да пошел ты!
– Нет, дорогой, – прошипел в ответ спаситель Влада. – Пойдешь ты: к Клавке, Людке, Маньке, Нюрке или какой другой бабе на станции, тебе ведь абсолютно до фонаря, кого крыть, а им – занятное приключение в мире, в котором слово «любовь» существует только для несмышленых юнцов обоих полов, да для динозавров вроде меня. Поскольку лично мне все равно, с кем спать под одной крышей, а вот ты прикорнуть рядом со мной не захочешь.
– Побрезгую.
– А мне безразличны твои страдания! Не выспишься – сам будешь идиотом, – Кай понизил голос и очень спокойно сказал: – Потому я здесь и сижу, и жду, и… будь уверен, дождусь. А потом прямо, трезво, доверительно и без всяких манипуляций и отсылок к спасению, благодарности и чувству вины побеседую с Владом. И, возможно, мы договоримся, а может, и нет. Однако выбор парень сделает сам, отдавая себе отчет во всем, не приплетая абсолютно ненужные в таких делах эмоции.
– Что бы он ни решил, – сказал Винт, – ничего это значить не будет. Ты ж, сволочь, собрался на него тварь ловить.
– И про мои планы мы тоже поговорим. Разграничим обязанности от и до, словно в контракте.
– Вот-вот… контракт, обязанности, юриспруденция… тьфу. Записная твоя душонка! А я вот считаю, во Владе дурь играет, – сказал Винт, – но он точно поймет, как был неправ, меня не послушав, не смирившись с необходимостью ждать и в туннель с патрулем сунувшись. И благодарность он ко мне испытывает гораздо большую, чем к тебе, поскольку именно я с ним возился достаточно долго. Ну а если нет, то я просто сниму с себя всякую ответственность за его дальнейшую судьбу, ни помогать, ни мешать не буду. Мне предатель без надобности.
– Сколько высокопарных слов и ненужных эмоций. Утомил, – устало отозвался его собеседник. – Иди уже, отец-героин.
Винт тихо ругнулся и действительно полез из палатки. Влад услышал тяжелый вздох Кая и его внезапно бодрый, смеющийся голос:
– Ну? Все слышал? Как тебе мое предложение поймать землеройку?

Глава 10 

Влад распахнул глаза, моргнул несколько раз и смущенно принялся глядеть в пол. Было неудобно. Все же подслушивать нехорошо.
Его спаситель фыркнул, налил чаю и протянул ему кружку.
– Пей. Это не ваше обычное пойло. Чай настоящий, с ВДНХ. Он неплохо прочищает мозги, да и на душе становится совсем не скверно, даже, пожалуй, наоборот – замечательно.
– Как вы узнали?.. – спросил парень, беря кружку – жестяную, простенькую, зато с чеканкой на боку в виде какого-то герба. Та за несколько десятков лет почти истерлась, но грозный профиль льва, стоявшего на задних лапах, все равно просматривался. Симонов погрел об нее ладони и, наконец, отхлебнул. Чай действительно оказался очень вкусным. Намного лучше того, который однажды притаскивал Винт.
Сталкер тоже говорил, будто пакетики взял на ВДНХ, Влада угостил, подчеркивая его значимость – мол, такой чай только администрации пить впору, а то и лишь одному главе. Однако потом выяснилось, что пакетики он выменял на Киевской – то ли за услугу, то ли за принесенный из города наверху не слишком ценный скарб. Маленький штришок к характеру Винта – почти ничего не значащий обман, вроде бы и неважный совсем, а осадочек от него остался. Симонов, по крайней мере, крепко-накрепко запомнил этот случай и не доверял сталкеру даже в мелочах, перепроверяя его слова по несколько раз и все чаще убеждаясь – лучше бы ему вообще не верить. И то, как Винт потом еще и попрекал его этим чаем, запомнил тоже, впредь строго-настрого запретив себе брать у сталкера «подарки».
«Ты мой чай пил, а теперь такую малость сделать не хочешь? – говорил тогда Винт. – Я ж о многом не прошу. Просто постоишь возле палатки главы, послушаешь, о чем договорятся. Они, разумеется, и так сообщат, но меня любопытство гложет. Ну, Владик… это ведь не какая-то там военная тайна, да и я – не мальчиш-плохиш».
Вот с тех пор подслушивать парень и не любил – возникало такое ощущение, словно по собственному желанию в грязи возишься.
– О чем же я узнал? – поинтересовался Кай, стоило паузе слишком затянуться.
– Что я не сплю.
– А… это, – тот усмехнулся, налил чая в свою кружку – обычную, жестяную, без какой-либо чеканки, но в его руках почему-то поблескивающую благородным серебром и выглядящую… прямо-таки изысканно – да, пожалуй, именно это слово, практически устаревшее и вышедшее из повседневного обихода, сейчас подходило лучше всего. А может, сталкер держал ее как-то по-особому?.. Кай чуть пригубил ароматный напиток и, наконец, пояснил: – У человека во сне и во время бодрствования изменяется ритм дыхания, а у меня уникально тонкий слух. Я ведь рассказывал.
Влад кивнул, вздохнул и промямлил:
– Да, рассказывали. Я просто не подумал.
– А раз так, то хватит себя корить, – предложил его спаситель. – Ты не подслушивал, а получал нужную информацию, которую я тебе предоставил. Если ты не распускаешь сплетни и слухи, никому не рассказываешь, не используешь случайно услышанное во вред участникам дискуссии или кому бы то ни было еще, – продолжил он наставительно, – то ты не делаешь ничего предосудительного. Информация и факты не могут быть хороши или плохи в зависимости от способа их получения, согласен?
Парень кивнул. Логика в подобных умозаключениях прослеживалась явно, а любые терзания относительно своего поведения лежали где-то в области эмоций и опирались на мишуру наносного, услышанного от других, старой морали, которая нынче по большему счету не действовала, а иной раз и откровенно вредила.
– Хорошо, – одобрил Кай. – И как тебе мое предложение?
– Я действительно вам нужен? – ляпнул Влад и поморщился. Глупо как-то вышло, по-детски.
«Пора уже брать себя в руки! Ну же, тряпка, соберись», – подумал он, отвесив себе пару-тройку мысленных подзатыльников.
– Не был бы нужен, не предложил бы, – заметил Кай и спросил: – Логично?
– Более чем! – Симонов снова кивнул. С Каем оказалось очень легко, просто и приятно разговаривать. Винт наверняка давил бы на эмоции и на, пропади она пропадом, мораль, как он ее понимал. И с мнением Влада он никогда не считался. Винт всегда сам все обдумывал и просчитывал, а потом уговаривал-требовал-предлагал ему помочь, не слушая встречных предложений и возражений. С Каем же создавалось впечатление, будто, во-первых, ему действительно интересно мнение Влада, а, во-вторых, он спокойно примет отказ или условия. Винта почти всегда хотелось послать подальше, Кая – нет. Даже удивительно насколько быстро этот человек сумел расположить к себе. Или все дело в спасении? Говорят, туннели сближают. – Но если мы говорим прямо… прямо же?
Настала очередь Кая кивать. Он улыбался, в глазах отражались отблески багрового освещения, проникающие в палатку снаружи через так и не закрытый полог, и тусклый синеватый свет от ночника, вытащенного им из рюкзака. Влад так и не понял, как тот работал, но точно не от огня. Казалось, взгляд сталкера горит золотистым огнем – красиво, но слегка жутковато. Впрочем, жутковато именно в той степени, чтобы еще сильнее заинтересовать собеседника. Совсем как со страшилкой, рассказанной у костра: пока не дослушаешь до конца, не оторваться.
– Влад, – сказал его спаситель спокойно. – Я очень надеюсь, ты не видишь во мне второго Винта.
– Вижу, что вы на него не похожи! – горячо заверил тот.
– Раз так, – одобрительно произнес Кай, – ты должен понимать следующее: я не жду от тебя безвозмездной помощи. Наоборот, жажду узнать условия, на которых ты согласишься вместе со мной выслеживать монстра. Если не отклонишь мое предложение вообще. Ты сразу показался мне юношей разумным… не красней, я старше тебя почти вдвое и, уж извини, имею право судить об этом, учитывая профессию, знания и опыт.
– Да я не… – начал парень, но Кай его перебил.
– Ты сильно отличаешься от своих сверстников, – сказал он, – не боишься темноты, уверенно чувствуешь себя в туннеле, ко мне приспособился едва ли не идеально, с первых минут вливаясь в ритм и не сбиваясь с шага, когда мы шли сюда. Прибавим к этому иммунитет к ментальной атаке, который очень важен. Опустим нехватку знаний, умений и информации – это дело наживное, и, если ты согласишься, я научу тебя не только с автоматом по туннелям бегать, а и гораздо более интересным вещам. Например, ориентироваться по слуху или ходить тихо – точно будет не лишним. Однако я прекрасно осознаю, что подготовка у тебя никакая. Не стану показывать пальцем, благодаря кому именно, примем это как факт. К тому же, знаний о жизни у тебя – ноль, а весь сор, который сейчас сидит в голове, нужно будет долго и нудно вытрясать. С параличом, вызываемым страхом, тоже придется работать.
– Я готов! – выпалил Влад.
– Погоди, я не закончил, – осадил его Кай. – Еще ты должен очень хорошо подумать, сопоставить все за и против и понять, насколько все серьезно и смертельно опасно. Да, недавно я помог тебе, но это вовсе не означает твоего запредельного везения и моего всемогущества. На меня можно и нужно полагаться, я обещаю и поклянусь чем угодно – хочешь, на какой-нибудь книжке, хочешь – на собственной крови или еще на чем, – что ни в коем случае не подвергну тебя опасности сверх необходимого, всегда приду на помощь и спасу, если подобное будет возможно. Подставлять тебя мне абсолютно не нужно. Заметь, я не требую ни преданности, ни готовности жертвовать собой.
– То есть?! – удивился Симонов. Он полагал обязанность беречь друг друга самой главной в работе напарников. Если не просто в дозор идешь, а на опасное дело – тем более.
– Если я попаду в западню, из которой не смогу выбраться самостоятельно, то ты мне уж точно не поможешь, скорее уж увязнешь и погибнешь – честно, бесспорно, героически, но невообразимо глупо, – ответил Кай и с нажимом добавил: – Потому никаких спасений меня, любимого, ясно?
– Понятно, – буркнул Влад, в голосе его послышалась самая настоящая обида. Выходит, он настолько плох?..
– Перестань, – вздохнул Кай, потер переносицу, хлебнул чая. – Я вовсе не отказываюсь, буду очень благодарен, если ты прикроешь мне спину, но глупого геройства не потерплю. Ненавижу, когда в работу вплетают чувства и понятия о долгах и чести, давненько отжившие свое. Не скажу, будто они плохи, но чаще вредят и все запутывают, чем помогают.
Симонов подумал, что Винт на месте Кая обязательно свел бы все именно к долгу за спасение. Но Кай отчего-то, наоборот, даже слышать не хотел о благодарности. Подобное отношение было в новинку, слегка настораживало, но нравилось неописуемо больше – словно глоток чистого воздуха в трясине навешенных на него моральных обязательств. Обязательств, которые Влад на себя не брал, но с этим не считались!
– Запомни раз и навсегда: ты мне ничего не должен. У нас взаимовыгодное сотрудничество – и не более того. Договор равных, но с разными полномочиями: я – ведущий, ты – ведомый. Соответственно, ты слушаешься, задаешь вопросы, но только если у нас есть время на объяснения. Возможно, сложится ситуация, когда придется действовать быстро и подчиняться беспрекословно. Даже если тебе покажется, что я неправ.
– Да, разумеется, – с готовностью ответил парень, а после подумал: «А ведь я, оказывается, уже выбрал».
– В таком случае, я хочу выслушать твои условия, если, разумеется, они есть, – сказал Кай.
– Есть! – выпалил Влад, закашлялся, глотнул чаю, успокаиваясь, и сказал как можно более ровно: – Я согласен помогать. И стать приманкой для твари – тоже.
– Слушаться во всем и не проявлять инициативы до последнего, – вставил его спаситель.
– Да, конечно, – согласился Симонов. – А вы, когда все закончится, отведете меня домой. На Фрунзенскую. Только именно тогда, когда с тварью будет покончено, а не когда-нибудь потом, идет? Это мое единственное условие.
Кай нахмурился, обдумывая.
– Путь неблизкий, да еще и Красная линия, – заметил он, но скорее себе, чем Владу. – Однако Фрунзенская – не Изумрудный город, потому приемлемо. Я бы даже сказал, вполне себе равнозначные условия. Идет, – заключил он и протянул парню руку. Тот немедленно пожал ее.
Ладонь у Кая была сухой и теплой. Рукопожатие – энергичным и приятным, в меру крепким, но не давящим, таким же, как тогда, в туннеле.
– Отлично, с завтрашнего дня приступим, – просто сказал он.
– И это все? – удивился Влад.
– А чего ты ждал? – усмехнулся тот. – Контракта на пяти листах формата «А4», написанного кровью, заверенного обеими сторонами и сожженного во славу Сатаны?
Парень прыснул со смеху, представив.
– Вот! – подытожил Кай. – Сегодня отдыхаем, тем более, тебе досталось. От дозоров и трудотерапии ты освобожден по причине помощи мне. Это тебе дополнительный стимул и бонус. Уж больно глава заинтересован в поимке землеройки, да и не он один, признаться. Я давненько эту тварь преследую. Если у тебя есть дела, хочешь с кем-то посоветоваться или друзьям похвастаться, лучше иди сейчас. Боюсь, потом времени может не оказаться.
Влад всерьез задумался над предложением. С Михой и с Глебом, конечно, следовало поговорить, а то еще решат, будто он зазнался, да и волновались, наверное, когда он пропал. Но уходить, оставляя Кая одного, совсем не хотелось. И вовсе не потому, что сталкер почувствует себя брошенным, – он-то как раз занятие и собеседника найдет быстро. Симонов опасался наткнуться на Винта и наговорить ему гадостей, о которых затем пожалеет.
– Не… я лучше тут посижу.
– Значит, буду составлять тебе компанию, – улыбнулся Кай. – Из меня хорошая компания, ты уж поверь.
И парень действительно поверил, а затем и убедился. Столько историй и анекдотов, сколько знал сталкер, наверное, не помнил никто. А еще он мог рассказать очень многое о жизни до Катаклизма. Влад родился под землей и ничего видеть не мог, но Кай расписывал очень понятно и красиво, умело объяснял, если собеседник путался и не мог представить. И перед внутренним взором Симонова вставали образы величественных городов, бескрайних полей и морей, высоких лесов.
Влад и не заметил, как промелькнуло время и объявили отбой. Он лег, закрыл глаза и провалился в сон, который на этот раз точно не был кошмаром, а оказался волшебным и удивительным.

Глава 11 

На следующий день Кай устроил ему ликбез относительно твари, которую они выслеживали. Она оказалась очень прожорливой, громадной, пугающей, но самое отвратительное – почти разумной, как Влад понял. Она не просто приманивала и пожирала людей, а выбирала из них кого-то – симбионта – и устанавливала с ним ментальную связь.
– Я сам не могу объяснить в точности. Попросту образования не хватает. Знаний по биологии у меня… даже не на уровне института, а так – вершков и корешков от знакомой нахватался, – говорил Кай. – Симбиоз в природе – явление нередкое, однако грибы и деревья – одно, а человек и тварь – другое. На твоем месте я не заморачивался бы тем, как эта связь работает. Она есть – этого достаточно.
Парень и хотел бы просто принять симбиоз как факт, но в голову лезло слишком много мыслей. Тварь вербовала человека, наделяла частью своих способностей. Симбионт начинал работать на нее: сначала как бы гипнотизировал предназначенных в пищу людей, а затем уже тварь цепляла их зовом. Он точно все понимал, а не являлся покорной марионеткой, – это-то и поражало сильнее прочего.
– В голове не укладывается, – признавался Влад. – Как можно согласиться на подобное?!
– А по-твоему, не бывает гнилых человечков? – вопросом на вопрос отвечал Кай. – Тех, кто мнит себя избранным, а остальных считает грязным тупым быдлом? Ты вот, к примеру, почему с одними дружишь, а от других держишься подальше?
Симонов пожал плечами.
– А бывало у тебя такое, когда с первого взгляда человека принимал и едва ли не в лучшие друзья записывал, а другому, совершенно незнакомому, очень хотел бы по морде съездить, хотя тот вроде бы и рта еще раскрыть не успел?
Было! Сам Кай однозначно входил в число первых, но распространяться по этому поводу Влад постеснялся, только кивнул.
– Ну вот… – протянул Кай. – Некоторые ученые всерьез считали, будто подобное поведение человека, его реакции и чувства основаны на излучении мозга, которое окружающие воспринимают. Четко попадаешь в противофазу или в фазу – однозначно ненавидишь или принимаешь. В остальных случаях уже зависит от взаимодействия и разговоров. На Земле раньше вроде бы не существовало созданий, способных устанавливать с людьми ментальную связь. Потому и само явление особо не изучалось и даже отвергалось классической наукой. Ну а мы теперь основываемся на мифах и легендах, подчас фантастических.
– А вы как думаете, почему он согласился? – ни секунды не подумав, что симбионтом могла быть женщина, спросил Влад.
– Ты, – поправил Кай. Обращаться к себе подобным образом он потребовал едва ли не сразу, но Симонов постоянно сбивался. Ему было неловко тыкать. – Я полагаю, будто мозговые волны существуют. Они идут от всего живого, и мы их улавливаем. Не напрасно же существует интуиция? Мы попросту не осознаем, как именно получаем информацию извне и анализируем ее. Тварь же является… – ладно, фиг с ним, с названием, оно просто подходит почти идеально, – очень сильным медиумом. Потому она в состоянии отыскать среди многих хомо сапиенс того, кто готов пожертвовать себе подобными.
– Ради чего? – парень ждал продолжения, но Кай только сильнее нахмурился.
– Вряд ли я отвечу, – наконец, признал он. – Чужая душа – потемки. Есть факты: тварь умеет пробудить в человеке некие способности, и тот начинает ей помогать, выбирать жертвы, подготавливать их, гипнотизировать. Сходит ли он с ума при этом? Скорее всего, нет. По крайней мере, ни его повседневное поведение, ни речь, ни память не изменяются. Вряд ли он мнит себя твари подобным, но вот сверхчеловеком или даже божеством, от которого зависит, спасти или убить, – наверняка. И знаешь, этим ощущением он ведь искренне упивается, – Кай вздохнул, прищурился и зло процедил сквозь зубы: – Люди любят философствовать и такое иной раз придумают – лишь диву даешься и за автомат хватаешься. Те же фашисты с их лозунгом «метро для русских» – тому пример.
– Я тоже ненавижу фашистов! – горячо заверил Симонов.
– Я никого не ненавижу, – возразил его собеседник. – Презираю, не принимаю, считаю, что без них подземка станет чище, – это сколько угодно.
– А разве это не одно и то же? – удивился Влад.
– Нет, – ответил тот. – Ненависть – это чувство, часто бесконтрольное и мозги отключающее напрочь. Я подобного не приемлю, предпочитая думать и анализировать.
– А можно спросить? – поинтересовался парень, шалея от своего предположения и, дождавшись кивка, продолжил: – Вы ведь не просто так это рассказываете? Вы… ты… уже встречался с такими помощниками твари?
– Помощницей. Лично убивал, если точнее, – спокойно ответил Кай. – Ничего иного она и не заслужила, как по мне. Эта дрянь перед тем, как издохнуть, еще и решила просветить меня относительно вымирания человеческого вида и потребовала ей поклоняться. Представь себе картину: лежит девка с дырой в районе живота, смердит, темной кровью истекает, но боли не чувствует, улыбается и философствует на предмет своей исключительности и того, что за ней и ей подобными будущее; в облике землеройки явился сам Творец этого мира и сделал ее продолжением и воплощением собственной воли.
– Как по мне, – поморщившись, заметил Влад, – мозги у нее точно червивые.
– Были еще до твари. На станции считали, имейся поблизости какая-нибудь секта, она бы в нее подалась. Или прибилась бы к экстрасенсам и магам, которых по подземке не так уж и мало бродит. Ненормальных в метро – тьма тьмущая: свидетели Иеговы, поклонники Кастанеды, нарики, по-особенному поганки готовящие, уфологи, уверенные, будто война на самом деле произошла с инопланетянами, мракобесы, сатанисты и прочий сброд.
Симонов подумал, что тот же Алексей вполне мог бы создать симбиоз с тварью, но тотчас обругал себя последними словами и выкинул эту мысль из головы. Его нелюбовь к сыну казначея еще не означала, будто того следовало обвинять во всех тяжких грехах. Перед глазами встал образ погибшей Марии из недавнего кошмара (он уже по пробуждении сообразил, кого именно видел), и Влад зябко передернул плечами. Где-то внутри сидела уверенность, наверняка внушенная еще на Фрунзенской: женщин обижать нельзя. Однако те и сами не гнушались кого-нибудь обидеть, и к тому же вряд ли к помощнице твари, о которой рассказал Кай, понятие пола вообще было применимо.
– Отдохнули – и хватит, давай-ка ты сейчас повторишь тот шаг, которому я обучил, – велел Кай.
– Хорошо.
– Я тебе глаза завяжу, – продолжал тот, вытащив из кармана кусок черной непрозрачной ткани. – Будешь меня слушать и четко исполнять приказы.
Парень покосился на край платформы, находящийся довольно близко, и на стоящие по соседству палатки.
– Почему нельзя уйти тренироваться в туннель?..
– А это дополнительный стимул, – фыркнул Кай, мельком глянув на ближайшую палатку. – Если краснеть не хочешь и… – взгляд на железнодорожные пути, – лететь вниз неохота. Поехали.
И они приступили к тренировке.
Винта Симонов так и не навестил, хотя ему и передавали требования того поговорить. Винт обитал в палатке у Клавы, но видеть его у Влада желания не возникало по-прежнему. Он, наоборот, старался не отходить от Кая, словно ища у него защиты, а тот не гнал и не насмехался. От сталкера словно шло ненавязчивое тепло. Он заражал своей уверенностью и оптимизмом. А еще было невероятно интересно находиться с ним рядом, слушать, дышать одним воздухом.
К вечеру, когда они вернулись от главы, выяснилось, что палатка занята, а нехитрые пожитки Влада, Семена (его-то за что?!), рюкзак и сверток Кая аккуратно выставлены вон.
– Проверю тщательно, – предупредил сталкер, гипнотизируя закрытый полог. – Если что пропало, убью.
Сказал очень спокойно, но у Симонова пробежал по спине холодок, а из палатки немедленно вылез Егор Стрижов и пояснил, что сам не при делах, просто у него ж пополнение семейства, третьего ждут, вот Винт и предложил свою палатку: мол, зачем она мужикам здоровенным, семейным нужнее.
– Винт сказал: вы, ребятушки, не против, и сами просили вещи собрать и… не стесняться, в общем, – пролепетал Стрижов, тщательно пряча взгляд. – Я честно все собрал, а в ваш рюкзак, сталкер, даже не заглядывал. Правда!
Глаза у Егора были честные-честные. Потому ему даже Влад не поверил, а Кай… Кай был достаточно умен, чтобы не скандалить. Он лишь очень внимательно проверил, все ли на месте, пересчитал патроны и, не отыскав ночника, потребовал:
– Мой фонарик сюда. Живо.
– Ой, так это ваш… – с сожалением в голосе сказал Егор. – Я думал, Винта… хотел одолжить, а то ребенок же родится, средь ночи просыпаться будет, без света же неудобно…
– Я жду, – напомнил тот.
Стрижов помялся, промямлил:
– Но ребенок же… – однако поняв, что на жалость давить бесполезно и страшного пришлого сталкера не проймешь, исчез в палатке и почти сразу появился с ночником, еще и добавил: – Простите.
Кай кивнул, убрал ночник в рюкзак, потом взял свои вещи и Семена.
– Если что-нибудь пропало у моих спутников, то вернутся не они, а я, – предупредил он.
– А вы совсем не хотите войти в положение, да?! – послышался из палатки возмущенный голос жены Стрижова: тонкий и дребезжащий, совсем как у женщины, предупреждавшей о прибытии поезда, из кошмара Влада.
– В ваше? – уточнил сталкер и, дождавшись подтверждения, воскликнул: – Боже упаси! – и уже серьезно ответил: – Я терпеть не могу халявщиков. Беременность же естественна для женщины и смягчающим обстоятельством для воровства не является. Короче, я предупредил: обнаружится пропажа, явлюсь лично. Станете отпираться, обыск, разумеется, не устрою, но пойду к главе и попрошу разобраться. Впрочем, в известность я поставлю его в любом случае: поскольку вещи собирали и выставляли именно вы и, соответственно, косвенная или прямая вина все равно ложится на вас, – затем он повернулся к Симонову и вопросительно приподнял бровь: – На севере за воровство или пособничество в оном изгоняют. И это, скажу я тебе, не самое худшее. У бандитов, например, отрезают ухо, палец, руку, а то и вообще – он провел ребром ладони по горлу. – У красных сразу расстреливают, вне зависимости от ценности пропажи. А у вас как?
– По идее, выгоняют, – глухо ответил Влад. В нем сейчас боролись два противоположных чувства. С одной стороны, Кай был абсолютно прав, а Стрижов действительно был виноват, как и его жена, наверняка и прихватившая чужое (водилась за ней склонность прибирать все плохо лежащее). С другой – все же у них семья, ребенок, как можно не помочь и отказать в какой-то малости? И выходило, что гад именно Кай, поскольку мог бы и обойтись без своего фонарика. Как именно следует реагировать, парень пока не выбрал. По-хорошему со Стрижовыми вряд ли вышло бы договориться, не услышав в ответ ругани. Просто Кая они откровенно побаивались и потому скандалить открыто пока воздерживались.
– Но у вас держат. Почему?
Влад все же взял себя в руки и попробовал трезво оценить ситуацию. Получилось невероятно просто и легко. И Кай оказался прав. Именно так и следовало говорить с этими людьми – жестко. Иначе попросту ничего не вышло бы. Влад удивленно моргнул, пораженный собственными мыслями, а потом губы его словно сами собой растянулись в злой ухмылке, очень похожей на ту, какую сейчас демонстрировал сталкер:
– У нас почему-то считают, что дерьмо не воняет, пока в него не вступишь.
Вообще-то он собирался использовать выражение «не выносят сор из избы», вычитанное когда-то, но сказал, как уж получилось.
– Щенок… – припечатал Стрижов, но Симонов не обратил на него внимания.
Оказалось, пока он думал, погрузившись в себя, тот вытащил из недр палатки две кружки, одеяло, спальник Семена и древний значок с Фрунзенской, который Владу подарил Василий Петрович. В окантовке рыже-красного пламени находилась лысая голова. Василий Петрович утверждал, будто Влада назвали в честь изображенного на значке, а еще утверждал, что весь метрополитен носит его имя.
– Значок-то вам зачем?! – вырвалось у парня.
– Старшей понравился, говорит, «красивый», а тебе, твареныш, для деточки жалко, – завыла по-прежнему скрывающаяся в недрах палатки жена Стрижова.
– Пятилетнему ребенку колющий предмет? – задумчиво проговорил Кай, обращаясь к Стрижову. – Либо твоя жена – идиотка, либо ты – глупец. С другой стороны, растить детей всяко сложнее, чем их делать, выбивая для себя привилегии, – и, не слушая ответа отца семейства, велел: – Придет Семен, отправьте к главе, мы у него будем.
Оставшийся скарб он упаковал сам, покидав в спортивную сумку Семена, как говорится, не глядя; значок протянул Симонову, но тот покачал головой. Пусть он и держался за прошлое, и любил эту по нынешним временам абсолютно бесполезную вещь, но теперь ее словно в помои опустили. При одной мысли, что ее касался Стрижов или его жена, становилось тошно.
– Как хочешь, – бросил Кай и приколол значок к сумке Семена. После этого, накинув лямки рюкзака и свертка на правое плечо, а самую длинную ручку сумки – на левое, он пошел прочь.
– Сволочь, ублюдок… хуже твари… – неслось из недр палатки. Стрижов молчал и буравил спину сталкера. Умей он убивать взглядом… хотя нет, все равно ничего не сделал бы.
Влад поспешил вслед за Каем. Тот криво усмехался, а потом спросил:
– Осуждаешь?
– Нет, – твердо ответил ему парень и удостоился всего одного слова:
– Хорошо.

Глава 12 

Щербин встретил их участливо, пусть и удивился слегка, с чего это вернулись недавние гости, с которыми все утрясли и порешали. Его палатка была самой вместительной и высокой на станции. Чтобы войти в нее, не требовалось даже нагибаться. Внутри могло просторно расположиться до двенадцати человек одновременно. За ширмой с изображением черного летающего ящера-мутанта находилась раскладушка и комод – пространство, которое глава отвел лично себе. Оставшееся место – приемная, где находились тяжелый стол с несколькими выдвижными ящиками, черное кресло на колесиках для хозяина и шесть стульев для посетителей. На брезентовой стенке висела схема-карта метрополитена, серая линия выделялась особенно, а напротив Нагорной жирнел большой знак вопроса, нарисованный зеленым маркером. Под картой стояла тумбочка с вазой, полной искусственных цветов.
Узнав причину повторного визита, глава покачал головой и посетовал, обращаясь к Каю:
– Вы уж извините за недоразумение. Палатка действительно отдана Винту, и тут я ничего поделать не могу, ему решать, кого в нее звать.
– Да я не в обиде, – заверил тот.
– Подыщем вам жилье, не беспокойтесь. А коли еще пропажу обнаружите – сразу ко мне, – велел Щербин. Он пожевал губами и почесал кончик носа. – Хоть вам и вернули вещи, но факт кражи налицо ведь.
– Если бы не Кай, даже говорить не стали бы! – возмущенно заметил Симонов. – У отца Михи однажды чайник утащили и не отдали. Жена Стрижова скандал закатила, ну, тот и не стал связываться.
– А следовало сразу ко мне идти! – не менее возмущенно сказал глава. – Я пусть и знаю про их фокусы, но без обращения пострадавших ничего сделать не могу. У меня-то они не воруют.
– Ну просто… – парень опустил взгляд и принялся рассматривать мысы сапог.
– Женщина в положении… – фыркнул Кай и продолжил высоким гнусавым плаксивым голосом: – Детки малые, семья бедная, никто не жалеет, малость какую-то – и то не дадут, а сами с жиру бесятся…
Влад фыркнул. Спародировать обычные интонации жены Стрижова вышло у Кая просто замечательно.
– У меня эта семейка вот уже где! – Виктор Никитич демонстративно ударил по горлу ребром ладони. – И не только у меня, если честно, потому как манипулировать общественным мнением и давить на жалость можно лишь до определенного предела. Но… – он посмотрел на Симонова. – Есть здесь некоторые сталкеры, которые нагнетают обстановку, и, вот ведь зараза, Винта слушают слишком многие, а народ живет скученно, и каждый за свое доброе имя трясется. Никто не хочет слыть стукачом и доносчиком, все боятся, как бы в спину плевать не стали. Дрянь и средневековье какое-то. То ли дело – на Ганзе. Там с законами строго.
– Не везде, – сказал Кай. – Не все Кольцо живет одинаково, и аккурат на нем давно уже пытается возникнуть новый общественный институт – так называемых профессионально нищенствующих.
– Гадость какая, – поморщился Щербин. – И как поступают с этими… профессиональными?
– Откуда-то изгоняют, где-то расстреливают. На Красной линии, рассказывали, одно время даже поощряли. Идеологии-то, вроде, схожие: все должны быть равны, каждому по потребностям и никакой частной собственности. Ровно до того момента, пока не сообразили, что нищие хоть и работают, но через силу, зато плодятся, как крысы.
– Дрянь, – поморщился глава.
– Вот и я полагаю, что эту заразу искоренять требуется. В людях и без того не так уж много сочувствия и любви к ближнему, эти же паразитируют на остатках человечности. Нельзя такое допускать.
Влад с удивлением понял, что снова полностью согласен с Каем, хотя еще совсем недавно мог и усомниться в подобных радикальных методах. Винт как-то пересказывал ему старую книгу (похоже, сектантскую), в которой с такими вот убогими, как Стрижовы, следовало делиться, причем «безвозмездно, по доброй воле и от чистого сердца». И ведь Влад тогда чувствовал неприятие и даже фальшь этого учения, а возразить Винту так и не решился.
– Вы мне другое скажите, – попросил Кай, обращаясь к Щербину, – зачем было вообще тащить на Нагатинскую эту парочку с выводком? Вы ведь, насколько понимаю, обеспечиваете безопасность с юга для серой линии, а не работаете на демографию.
Глава лишь махнул рукой и признался:
– Сглупил. Наша экспедиция воспринималась как авантюра очень многими. Хоть и затевалось все на Добрынинской при поддержке Ганзы, и Тульская, народ которой беднее церковных мышей, тоже вписалась, как и Серпуховская, а немногие готовы были с насиженных мест сняться и возрождать станцию. Опасность, опять же, повышенная напряженность и всяческие слухи.
– А беда пришла с севера, – заметил его собеседник. Щербин на это только тяжело вздохнул.
Помолчали.
– То есть, специально никто народ не отбирал? – спросил Кай.
– Куда там! – глава снова махнул рукой. Затем продолжил: – Ганзейское начальство прямо сказало: мы не коммуняки и не фашисты, потому на новое насильственное переселение народов не подпишемся. Кто пойдет – тот пойдет.
– Недалек тот день, – усмехнулся Кай, – когда они заново изобретут демократию… вернее, охлократию, – поправился он. – И наступит полный ахтунг, бардак и прочая свистопляска с выборами. Кандидаты один другого горлопанистее и омерзительнее, вместо хозяйственников – либералы. А? Сказка! На фоне всего этого очередной ядерный взрыв – уже в подземке – никого не удивит.
– Типун тебе на язык! Сплюнь и по дереву постучи, а лучше – по голове! – еще пуще замахал на него руками Щербин и вдруг, как-то сразу погрустнев, вернулся к прерванной теме: – У нас на станции семейных не так уж и много. У большинства дети взрослые. Кондрашевы здесь – классический пример: муж – отличный боевик, жена на фабрике работает и всех нас кормит. Глеб уже ходит в дозоры, нынче в южном околачивается, и, вроде бы, его даже хвалят и делу учат. Младшие с грибами возятся – им только в радость. А Стрижов на Тульской, хоть про его жену и говорили всякое, был неплохим техником. Этот гаденыш подавал надежды. Его первое время Иваныч натаскивал. Однако потом то ли Стрижов что-то стащил у него по мелочи, то ли Королева оказалась смышленее. Иваныч не расскажет, он мужик-кремень выпуска старой довоенной школы, но Стрижова на дух не переносит теперь. Потому мне твое обвинение кровь из носу как нужно, – сообщил глава. – Отправлю эту свору на Тульскую, а если по дороге сожрут, уж точно не расстроюсь. Плевать мне нынче на жалость. От сливы апельсинки не родятся, старшей дочери Стрижовых только пять, а она уже тянет все, что плохо лежит, а мать ее еще одобряет и в голову вбивает, будто им, бедным, подобное можно, а на соседей рычит и упрекает: дите же неразумное, ее жалеть и баловать надо. Тьфу! Вот иной раз, кажется, взял бы автомат и установил бы на станции диктатуру. Не поймут и побегут. А жаль.
– Положим, побегут не все, – протянул Кай и уже серьезно сказал: – Я не вижу ничего плохого в необходимости быть пришлой гадиной. О репутации добренького героя не забочусь тоже.
– Так я действую? – с облегчением вздохнул Щербин. – Если что, ссылаюсь?
– Обязательно, – сказал Кай и спросил у Влада: – Подпишешься?
– Хорошо.
– Меня одно волнует, – заметил глава.
– Всего лишь одно? – фыркнул Кай.
– Одно из, – поправился тот. – Вот учит Иваныч Королеву, учит, а вдруг у девки мозги поплывут? Это сейчас она адекватна, а через год-два? Как влюбится, как захочет семью, дите… У женщин же гормоны.
– У вас на станции неплохой, как вы выражаетесь, техник мозгами поплыл, – напомнил Кай. – Причем конкретно так: в сторону жизни за чужой счет. Гормоны тут не важны, просто тухлый внутри изначально был. И после этого вы еще боитесь по поводу девушки-умницы-красавицы? Такие – редкость, но встречаются чаще, чем можно предположить. Я, разумеется, пришлый здесь, особого веса не имею, но много где побывал и, на собственном опыте основываясь, авторитетно заявляю: женщины и мужчины в плане адекватности нисколько не отличаются, а сказки про гормоны выдумали дряни вроде жены Стрижова, которые в вечном положении, причем не на живот, а на всю голову.
Глава поохал, пробормотал малопонятное относительно женской логики и принялся перебирать бумажки на столе. Что-то его тревожило и, скорее всего, с Королевой и Иванычем никак не связанное. Кай понимал всяко лучше Симонова в таких вопросах, наверное, потому и сказал:
– Все у них в порядке с логикой. Дело в системе приоритетов и личном эгоизме. У нас он направлен исключительно внутрь. Даже когда идем в рисковую атаку или голой грудью на автомат, в голове все одно вертится: ай да я, герой, жизнь за всех положу, а если выживу, то и вовсе победителем буду. У женщин иначе, эгоизм направлен вовне. Именно потому жена может искренне гордиться успехами мужа или их ребенка. Не потому, что она сама ничего не умеет и не делает, а поскольку воспринимает их частью себя, часто неотделимой. Конечно, в каждой системе бывают исключения, но, в общем и целом… она работает. Ваша замечательная девочка ориентирована на свое дело – и это прекрасно. Не мешайте и не сомневайтесь в ней.
– Я понял, – кивнул Щербин.
На том тема и заглохла. Неизвестно, успокоился ли глава, зато проблему с палаткой решил легко, быстро отдав соответствующие распоряжения помощнику. Пусть она и оказалась ветхой, да и натянута была в непосредственной близости от входа в северный туннель.
– Очень кстати, – одобрил Кай такое расположение. – По головам не ходить, и народу меньше мозолить глаза. Мы ведь будем работать и после отбоя.
– И не так престижно, – фыркнул Щербин.
– Хотите сказать, вся свистопляска из-за этого нелепого по нынешним временам слова? – Кай натянул на лицо удивленное выражение. – Идиотизм и детский сад.
– Раз моим хорошим отношением не дорожат, то оно кому-нибудь другому понадобится, – вместо главы ответил Винт, входя в палатку и окидывая присутствующих взглядом: Кая откровенно злым, Влада – неодобрительным, главу уважительным и внимательным. Как ему удавалось смотреть на всех по-разному – неизвестно. Симонову очень захотелось поежиться, однако он лишь шире расправил плечи.
Кай тотчас закаменел лицом и ответил Винту взглядом ледяным и колючим. Влад аж удивился. Он полагал, что золотисто-карие глаза попросту неспособны выразить подобное презрение. Однако когда Кай хотел, они становились иссиня-черными и злыми.
Между сталкерами словно вспыхнула невидимая молния. Парню показалось даже, будто по палатке поплыл неповторимый аромат озона, который он однажды ощущал в метро (то ли прорвало одну из труб, оплетавших туннели, то ли глюки его настигли, то ли наверху над городом пронеслась настолько страшная гроза, что отголоски ее проникли в подземку).
Кай усмехнулся, тряхнул головой, разрывая зрительный контакт, допил чай и, поставив кружку на стол, обратился к главе:
– Если все решено, мы, пожалуй, пойдем.
– Давайте, ребятки, – кивнул Щербин. – Очень я на вас рассчитываю.
И уже в спину, когда выходили наружу, прилетела неодобрительная реплика от Винта:
– Говорят, кто беременную женщину обидит, тому семь лет удачи не видать.
– Перебьешься, – фыркнул в ответ Кай. – И не ври: семь лет неудач предстоят тому, кто разобьет зеркало.
Если и хотел Винт что-нибудь возразить, то не успел.
– Фух… – Симонов перевел дух, наконец, оказавшись на станции. Он и не замечал, что все это время сдерживал дыхание.
– Ничего, парень, прорвемся, – пообещал его спутник.
Начались походы в туннель. Увы, безрезультатные: либо Винт действительно сглазил, либо тварь наделала запасов и на охоту выходить не спешила. Влад без труда нашел ответвление, в которое свернули патрульные во главе с Молчановым. Он и Кай прошли по нему довольно далеко, упершись в глухую стену. Справа и слева от тупика новых ответвлений не обнаружилось, и, само собой, не было никакого шепота, шороха, свиста и багряного отсвета. Несколько раз Влад тихо-тихо, стараясь даже не дышать, сидел в туннеле в полной темноте. Иногда его подменял Кай, выступая в роли наживки. И снова – ничего. Постоянно натыкались на крыс, но этой заразы в метро было немеряно, сколько ни трави и ни ставь капканы.
– А на некоторых станциях из них неплохое рагу делают, – заметил Кай, отшвыривая с дороги возмущенно пискнувший комок.
– Брр… – Симонова аж передернуло.
– Зря ты, – фыркнул сталкер. – С грибами очень даже неплохо, а если еще намешать корнеплодов, то и вообще.
– Может, она ушла? – спросил парень, стараясь сменить тему. – Землеройка, в смысле.
– Я понял, – Кай покачал головой, подумал и сказал: – Нет. Вряд ли. С чего бы ей уходить от жратвы?
– Ну… вдруг она разумная?
– И меня боится? – фыркнул сталкер. – Я не настолько самолюбив и самоуверен, чтобы так считать, знаешь ли. На той станции, где землеройка кормилась раньше, я убил симбионта и чуть подранил ее саму. Если мои предположения верны и кого-то из людей она приманила, то никуда не денется. Симбионт без нее жить сможет, она без него – уже нет. Не спрашивай, почему: наверное, нового создать не сумеет, пока жив старый, а может, еще какая причина имеется. Собственно поэтому по метро не ходят толпы сверхлюдей.
Примерно через трое суток в их палатку явился Семен, всклокоченный и злой. Как оказалось, ходил он до Нагорной и даже чуть дальше.
– Туннели вроде и неопасные, но крысы то появляются, то исчезают. И такое чувство, будто накатывает прибоем неясное беспокойство: отхлынет, клятые грызуны чуть ли не под ноги лезут, подступит – вмиг затихают. Тогда туннель становится, словно вымерший. Но, знаете, никаких мутантов и призраков мы не встретили, туман тоже не клубился. И это хорошо, – рассказывал Семен. – Вымотались только, а по возращении – такая подлянка. Вот не ожидал я от Винта. Совсем не ожидал. Скурвился он, что ли?
– Да нет, – ответил ему Кай. – Он всегда такой, просто перед вами лицо держал, а передо мной прекратил. Сдает старик, видимо. Раньше срывов и проколов не допускал.
– Да чего вы не поделили-то? – роясь в своей сумке и понемногу успокаиваясь, спросил Семен.
– А ничего особенного: взгляд на жизнь, – с усмешкой ответил Кай. – Винт у нас ярый… даже не знаю, как это назвать. Кулак, пришибленный христианской моралью. Тебе, Влад, это о чем-то говорит?
Тот кивнул, хотя слова отзывались в голове чем-то мутным. Судя по историческому ликбезу, который устраивал ему иногда Василий Петрович, кулаков следовало раскулачивать, потому что они богатели, когда беднели все остальные.
– Будь у него поменьше совести и побольше здравого смысла, стал бы Винт идеальным гуру в какой-нибудь секте. Пичкал бы последователей поганками, разглагольствовал бы о праведности и жил бы на всем готовом, улучшая при помощи своих последовательниц демографическую ситуацию. Увы, в свою правоту и праведность он верит и полагает, будто помогает страждущим, а если поддерживает всяких сукиных сынов вроде Стрижова, то считает своими сукиными сынами и на крючке держит крепко. И ладно бы, черт с ним, если бы он хотел только власти, но он в души и в мозги к людям лезет, мнит себя эдаким мессией и пробует внушить окружающим некий новый аналог ветхозаветных заповедей. Гадко выходит и мерзостно до блевоты.
– А ты?
– А я – индивидуалист, полагаю, будто каждый человек – сам себе голова и не признаю давления. Закон – это святое и необходимость, а вот лезть в душу не стоит. Более того, в последний раз, когда Винт попробовал до меня достучаться, выкопав в качестве аргумента кое-что из моего же прошлого, неплохо так по морде получил и летел красиво: с платформы на пути, спиной вперед. Я почти испугался: думал, убьется – отвечай потом. Теперь, когда случайно где-то встречаемся, то в основном занимаемся демагогией, и, к слову, я к нему не лезу, а он – при каждом удобном случае.
– А страдают окружающие, – фыркнул Семен. – Вещи мои у Стрижовых ты в обратку экспроприировал? Спасибо.
– Обращайся.
– Здесь не только Кай виноват, – ради справедливости вступился за сталкера Симонов, хотя тому его заступничество точно не требовалось. – Просто я ведь тоже с Винтом…
– Ты поступил абсолютно правильно, – Семен сказал, как отрезал. – Одно дело, когда Винт просто кому-то пургу свою гонит. Здесь от человека зависит – вестись или нет. А в тебя он впился, будто энцефалитный клещ, и кровь принялся портить. Тоже мне, отец названый. Я пусть человек и посторонний, но прекрасно видел, что тебя от его нравоучений аж с души воротит.
– А если видел, то чего не вмешался? – вставил Кай.
– Да… – Семен махнул рукой. – Мне здесь жить, с этими людьми, а Винт уж больно здорово умеет общество против неугодных настраивать. Не отмоешься потом.
– И я чужой тебе, как ни крути, и споров с Винтом точно не стою, – сказал ему Влад и покивал самому себе. Он и раньше это понимал прекрасно, однако сейчас, похоже, осознал окончательно. А ведь недавно он на полном серьезе собирался быть дозорным и, возможно, навсегда остаться на Нагатинской, войти в команду Кириллыча и ходить вместе с Семеном в походы. Неплохой и интересной, в меру опасной, зато и не скучной виделась такая жизнь. Только все равно люди, его окружающие, воспринимали бы Влада чужаком. Хотелось-то другого: оказаться своим. Как когда-то на родной станции Фрунзенская, на которой парня любили и учили, рассказывали интересные истории, вместе с ним мечтали о скорейшем наступлении светлого будущего и электрификации пусть не всего метро, но хотя бы отдельной Красной линии. И пусть Ганза удавится от зависти. А еще надеялись, что радиация в городе наверху снова придет в норму, и подохнут освоившиеся там твари. Тогда-то фрунзенцы и переселятся наверх, и построят в Москве коммунизм на страх всем врагам.
– Ты, Владка, имеешь одну пренеприятнейшую особенность: грузишься не по делу, – заметил Семен. – Причем там, где не нужно. В чем-то важном по-настоящему можешь выше потолка прыгнуть и решить, будто так и нужно, а по фигне какой-нибудь злишься и страдаешь.
– Неправда! – возразил парень.
– Бывает, я тоже замечал, – усмехнулся Кай.
– Да взять хотя бы Машу, красотку нашу, – продолжил Семен, и Влад покраснел.
– Что за Маша? – поддержал его вопросом Кай. Его золотистые глаза буквально лучились смехом.
– Да есть здесь одна. Племянница аж самого главы.
– Еще одна привилегированная цаца?
– На работы ходит справно, берет подарки от поклонников, а это вся молодежь и несколько боевиков постарше. Хвостом крутит направо-налево и при этом считает себя королевой Марго.
– Подумаешь! Тоже мне невидаль, – теперь уже открыто рассмеялся Кай. – Люди все те же, что и до Катаклизма. Абсолютно не изменились. Волнуют их репутация, власть и деньги, которые нынче любовно зовутся «пульками»; жаждут они хлеба и зрелищ; на красоту клюют, чего-нибудь светлого и радостного хотят, часто не понимая, в чем именно счастье заключается.
– Конечно, у нас здесь не перенаселенная Добрынинская, – буркнул Семен, – но людей хватает. Нет бы кое-кому, самому юному из нас, положить глаз на нормальную девушку. Машка ведь не такая и раскрасавица, – Парень, услышав это, чуть на месте не подскочил и уже хотел возразить, но Семен перебил: – Ты меня еще на дуэль вызови, салага! На мой вкус, она просто слишком много о себе возомнившая краля, предпочитающая внешнюю привлекательность всему остальному. Ты вот, Владка, с ней когда-нибудь больше, чем парой фраз, перебрасывался?
– Нет, – буркнул тот.
– А я – да. Пустое ведро – и то умнее, поскольку понтов не имеет вовсе.
– И намного старше тебя данная девушка? – спросил Кай участливо.
– На шесть лет.
– Беда, – посочувствовал тот. – И, по крайней мере, лет десять тебе точно ничего не светит. Чем человек моложе, тем сильнее морочится возрастом, а женская часть человечества еще и свято верит в миф, что избранник обязан быть старше. Лишь с возрастом приходит понимание идиотизма данного утверждения, и то не ко всем.
Парень вздохнул.
– Ладно, друзья-товарищи, – сказал Семен. – С вами хорошо, а мне еще пристанище искать.
– А с нами разве плохо? – поинтересовался Кай. – Обижаешь.
– Сем, оставайся, – попросил Влад. – Ну, подумаешь, места меньше. Разберемся. А завтра мы раненько в туннель уйдем, еще до утра, мешать отсыпаться не будем.
– Разве только обещаете не будить, – усмехнулся Семен.

Глава 13 

Тьма сгущалась вокруг. Она казалась чем-то плотным и живым – протяни руку, дотронься, ощути ее податливую глянцевую упругость. Отчего-то мгла всегда воспринималась Владом приятной и не страшной. В отличие от большинства людей, которые были вынуждены приспосабливаться к неестественным для них подземным условиям жизни, и от детишек, впитавших боязнь темноты с молоком матерей, Влад обитанием в подземке наслаждался.
Сестра Глеба, Кира, рассказывала, как в детстве – лет в шесть – собственноручно убила крысеныша: просто подошла и раздавила. Ей в тот момент это казалось естественным и правильным, ведь крысы – конкуренты людей и однозначная гадость, им не место на станциях и вблизи них. Результат увидела ее мать и скривилась так, что Кира теперь этих грызунов не боится, конечно, но предпочитает игнорировать, а не убивать. Наверное, у остальных людей дела обстояли примерно так же, а Симонов – сирота, не у кого ему оказалось заимствовать страх перед туннелями и тьмой. Именно поэтому он сидел сейчас спокойно, позволяя мыслям и воспоминаниям свободно течь в голове, рассеянно глядя перед собой и прислушиваясь к тишине, которая отнюдь не являлась безмолвной.
Или воображение с ним шутило, или непривычный к состоянию абсолютного покоя мозг начинал выдавать слуховые галлюцинации, но парень улавливал некую мелодию, льющуюся из туннеля. Вряд ли он сумел бы воспроизвести ее: мотив не был однородным и повторяющимся, постоянно изменялся, пусть и незначительно, и совершенно не поддавался запоминанию. Совсем как сон: яркий ночью, тревожащий отголосками утром и блекнущий окончательно в течение нескольких последующих часов или дней. Но ощущения от него оставались все равно, и не раз и не два Влад ловил себя на том, что некоторые события, происходившие в его реальной жизни, он прежде видел в сновидениях.
Кстати, о них. Сегодня его посетил очередной кошмар, который во сне таковым совершенно не воспринимался. Влад до сих пор не мог отойти от безразличия, сковавшего его. У ног лежало бездыханное тело Марии, покрытое крысиными укусами, а в ушах звучал ровный голос Кая: «А ведь ее убили вовсе не крысы, вы ведь и сами видите, Виктор Никитич». И глава отвечал ему так же спокойно и буднично: «Я буду признателен вам, если займетесь и этим». – «Конечно», – обещал Кай. Светская беседа – ни дать ни взять! Только ведь и Влад не кидался на стены и не заламывал рук при виде мертвой девушки, за один взгляд которой готов был на многое, а уж за улыбку точно себя не пожалел бы.
– Не уснул еще? – раздался у самого уха мягкий голос Кая.
Влад уже привык к манере сталкера ходить бесшумно и появляться неожиданно, потому даже не вздрогнул.
– Нет.
– А зря. Хоть какая-то польза была бы от этой засады ее конкретным участникам, – раздраженно посетовал сталкер.
Раздался щелчок – он переключил режим фонаря с «выкл» на «вкл», – и туннель осветился тусклым голубоватым сиянием. Звук он специально усилил, внеся дополнительные изменения в конструкцию, «чтобы ты мог приготовиться к свету».
Влад долго не понимал этого, пока Кай не сжалился и не пояснил:
«Я прекрасно знаю, что зажжется свет, поскольку включаю фонарь осознанно. А ты, находящийся рядом, – нет. А ведь внезапные изменения окружающих условий – гарантированный шок для нервной системы, даже если ты сам его почти не осознаешь. Нервные клетки же не восстанавливаются. Усталость, раздражение, мгновенный беспочвенный страх, постоянный стресс, масса иных неприятных вещей имеют свойство накапливаться и вызывать нервные срывы, а зачастую болезни. Оно тебе точно надо? Мне – нет. Ты необходим мне здоровый, адекватный и трезво оценивающий ситуацию. Именно потому на моем фонаре оповещатель: вначале раздается звук, явно искусственного происхождения и потому не воспринимающийся тобой опасным (ты ведь его прекрасно знаешь и слышал неоднократно), и только затем зажигается лампочка. Тоже мало общего имеющая с обычно применяемым «ударом по глазам».
Кай не терпел стандартных фонарей и полагал, будто те не столько разгоняют темноту, сколько пагубно влияют на зрение и вредят «чувству туннеля». Во многом здесь играло роль то, что сталкеру яркий свет не требовался. В полной темноте он чувствовал себя увереннее.
– Давай собираться, поздно уже, – спутник Симонова устало провел ладонями по глазам и поправил лямку висящего у него за спиной свертка.
Влад уже видел используемое сталкером оружие и так и не определился, являлось ли то довоенной разработкой или результатом искусства нынешних подземных умельцев. Скорее всего, имело место и то, и другое. Очень красивое – длинный изящный вороненый ствол с утолщением-глушителем на конце, плавные линии и изгибы – и на удивление легкое, пусть и заметное. Симонов диву давался, как Кая пропускали с этаким багажом на некоторых станциях, но у него либо имелась определенная репутация и даже слава, либо винтовку можно было разобрать и сложить в рюкзак. К ней прилагалась оптика, все свойства которой выяснить на глаз не удавалось – короткий черный цилиндр. Вдобавок ко всему стреляло это чудо патронами от обычного калаша.
«Ты даже не представляешь, с кем связался!» – слова Винта, все же выловившего Влада возле общего костра, на котором нагатинцы кипятили чайники, снова зазвучали в голове.
«Со сталкером, который отведет меня домой», – буркнул в ответ парень, но лучше бы промолчал, потому что Винта тотчас понесло раскрывать ему глаза.
«Это же охотник за головами, – с упреком в голосе Винт вываливал на него информацию, которая и в тот момент, и сейчас казалась совершенно неважной. – На Третьяковской, жители которой больше всех пострадали от этого человека, его прозвали Тихой Смертью. Как думаешь, просто ли так?»
Симонов удивленно на Винта посмотрел, проговорив: «Ты ведь рассказывал, что на Третьяковской бандиты гнезда свили».
А тот и рад был стараться: «Организованная преступность – да. Подтверждаю. Да только они ведь все равно люди: хоть с Третьяковской, хоть с примыкающей к ней Новокузнецкой. К ним бегут те, кто однажды оступился: был изгнан со своих станций или сам ушел, наемники, кому просто не повезло в жизни. Они – не мутанты, чтобы их отстреливать, тем более так: из темноты, бесшумно. Кай же там устроил себе чуть ли не охотничьи угодья. На Третьяковской отнюдь не дураки делают бизнес и не мальцы сопли жуют. Сколько раз изловить его пытались, даже награду за голову назначали, а все без толку».
Влад тогда очень живо себе представил: вот сидят на платформе или в дозоре люди. Хотя вот вопрос: выставляют ли бандиты кордоны и обороняют ли Третьяковскую? По идее, должны. Никак не следили лишь за ничейными станциями, нежилыми и служащими перевалочными пунктами для челноков, бредущих мимо. Оружие у бандитов имеется, да и власть – не зря же говорят «организованная преступность». Потому охрана у них, разумеется, есть, но вряд ли она способна остановить того, кто ходит бесшумно и стреляет из темноты.
Итак, сидят они, и их силуэты очень отчетливо видны на фоне яркого оранжево-красного зарева или ярких ламп. Вдруг один из них вздрагивает, замолкает на полуслове и валится на пол. Вокруг него расплывается темно-красное кровавое пятно. Собеседники пригибаются чисто интуитивно, возможно даже понимая, что по-прежнему являют собой отличные мишени, но больше их не отстреливают. Несколько человек с оружием исчезают во мгле туннеля, откуда предположительно выстрелили, но слишком шумят, а Кай ведь не собирается их ждать.
«Владик-Владик, – приговаривал Винт, качая головой, – а ведь я предупреждал. Кай, конечно, первоклассный сталкер и туннели чувствует, но он ведь убийца. Ему сдушегубствовать, что крысенка убить. Ты приглядись к его винтовочке-то, сразу поймешь».
«Но он ведь не из-за одного лишь своего желания убивает? – спросил парень. – Причина есть».
«У проклятых, всякую мораль и даже заповеди отвергших, всегда оправдание имеется, – вздохнул Винт. – Он заказы берет. Вот, скажем, кто-то девку снасильничал и со станции деру дал. Или убил кого-нибудь, возможно, и случайно. Родственники или администрация тогда обращаются к Каю. У него осведомителей по метро – тьма. Вести его сами находят. Приходит он на станцию, берет аванс, идет по следу преступника и ликвидирует того выстрелом в сердце или в голову – его фирменный почерк, на меньшее не разменивается. Соглашается Кай не на все дела, здесь врать не стану, только на те, которые ему самому кажутся достойными принципа «зуб за зуб». Страшный человек, с которым водиться – себя ронять».
«А потом возвращается за вознаграждением? – удивился Симонов. – И ему безоговорочно верят и платят?»
«А нет тех, кто сомневается, – сказал Винт. – Считается, будто этот гад слово держит твердо. Была одна история: некий администратор какой-то станции на востоке метрополитена усомнился и платить отказался, так Кай на следующий же день притащил ему отрезанную голову преступника в доказательство, кинул под ноги со словами «кушайте, не обляпайтесь» и «ничего не надо, подарок от фирмы» и больше на этой станции не появлялся. А его ведь звали. Случилось там у них несколько очень нехороших убийств».
Неприятный был разговор. К тому моменту, как закипел чайник, у Влада возникло ощущение, будто его всего в дерьме вываляли. Ему очень много сил потребовалось, чтобы держать лицо, вернувшись в палатку. А еще он понял одну вещь: несмотря на рассказанное, его отношение к сталкеру не поменялось ни на йоту. Обидно лишь стало – столько аргументов в защиту Кая пришло в голову после, а в тот момент, когда Винт наваливал кучи словесного сора, Влад ему так и не возразил. Зато потом все скороговоркой Глебу высказал, когда тот тоже решил посплетничать.
«А ты знаешь, что этот сталкер, с которым ты ходишь, однажды…» – начал друг, и Симонов ответил:
«Знаю! И про отрезанную голову, и про девицу, застреленную в живот, и про десятки или даже сотни преступников, которых Кай ликвидировал! И правильно сделал! В метро столько развелось тварей в людских обличьях – куда там мутантам! А Кай… он от них человечество чистит».
«Я бы вот тоже насильников душил голыми руками, а еще лучше – отрезал бы им самое дорогое, – признался Глеб, улыбаясь с облегчением, словно скинул с плеч неприятную обязанность. Может, и правда скинул: с Винта сталось бы попросить друзей Влада, так сказать, уберечь его и открыть ему глаза. – У меня ведь у самого сестра подрастает – все понимаю и заранее за нее боюсь».
«Я считаю, Кай очень правильную работу выполняет: чистит человеческое общество от мерзоты всякой, – сказал парень серьезно. – Потому что лично я вряд ли смогу спокойно и осознанно убить человека, даже если он и достоин смерти. В перестрелке, если на нас кто-нибудь нападет, рука не дрогнет, а вот залечь в засаде, прицелиться и нажать на курок – не сумею точно. И с Винтом я не согласен. У всего есть свои пределы, а если человек живет, не видя берегов допустимого, то должен знать: рано или поздно он встретится с тем, для кого границ тоже почти нет».
«А ты уверен, будто знаешь, где эти пределы у Кая?», – поинтересовался Глеб.
«С уверенностью не скажу, конечно, – ответил Влад, – но я ведь с ним все эти дни почти постоянно: и в туннеле, и на станции, и в палатке одной живем. В отличие от Винта, в мелочах Кай никогда не врет, поучать тоже не стремится, рассказывает, учит, делится собственными мыслями, но не давит, позволяет самому решать, нужно или нет. Мне очень нравится подобное отношение. И философия у него… вроде бы впервые о чем-то говорит, а я словно уже знаю все наперед, лишь в памяти освежаю».
«У… – протянул Глеб, – все с тобой ясно».
«Чего ясно-то?» – поинтересовался Симонов.
Его собеседник лишь рукой махнул:
«Не обращай внимания, завидую, но очень по-хорошему. До этого Кая ты неприкаянным ходил и жил, словно через силу. И мне действительно наплевать, что там Винт болтает».
Распрощались они по-прежнему друзьями, а ведь Влад уже мысленно готовился к тому, что либо Глеб его пошлет, либо он сам не выдержит. Однако обошлось. Друг оказался настоящим, а не так себе приятелем от скуки, и это несказанно радовало.
– Все же спишь, – фыркнул Кай, наклонившись к самому уху.
– А?.. – парень, слишком глубоко погрузившийся в воспоминания, а может, и действительно сморенный неожиданно налетевшей дремой, удивленно моргнул.
– Ничего, – сказал Кай. – Я, признаться, тебя совсем загонял. Извини.
– Да ну, глупости! Пойдем, мне особо собирать и нечего, – ответил Влад, поправляя свой автомат и ставя его на предохранитель. От непрошенных извинений в груди потеплело. – И…
Он не договорил, неясное ощущение взбаламутило нечто в душе – словно в самый центр спокойной глади подземного пруда кинули камень. Иллюзорная мелодия туннеля истончилась, а затем, наоборот, стала громче, настойчивее, призывнее – аж дух захватило. И она даже отдаленно не походила на ту мерзость, которую он почувствовал от зова твари.
– Что такое? – спросил Кай так, словно поведение Симонова его нисколько не обеспокоило, будто для того в порядке вещей – зависать на половине фразы.
Влад вдохнул-выдохнул, отогнал внезапное раздражение и даже какую-то странную детскую обиду, попытался объяснить:
– Нам… кажется, нужно туда.
Кай почему-то понял и поверил, кивнув, он сказал:
– Если ты уверен, то конечно. Идем. И молчи ради всего святого, не спугни ощущение. Туннели не подсказывают дважды.
Парень хотел попросить объяснить поподробнее – выходило, Кай знал, что именно с ним творилось? – но только стиснул зубы. Все вопросы можно было задать и потом, сидя в палатке за чаем.

Глава 14 

Тьма все так же колыхалась вокруг – мягкая, призывно подгоняющая, шелком проходящаяся по коже. Тусклый свет едва рассеивал ее.
А потом под ногу попало что-то мягкое, Симонов запнулся и начал падать вперед. На плечо тотчас опустилась рука, сильно сжались пальцы. Кай дернул его назад, заставив отступить на три шага, загородил плечом, и только затем посветил вниз.
Ночной кошмар стал явью, апатия и безысходность рухнули Владу на загривок тоннами камня. Даже удивительно, что вокруг было все так же тихо и спокойно.
«Бесшумно», – мысленно констатировал парень. Зовущая мелодия туннеля иссякла, а он и не заметил.
В синем сумрачном свете мертвенно-бледное лицо Марии с заострившимися чертами и пустым взглядом казалось одновременно и прекрасным и пугающе-отвратительным. Он смотрел, не в силах отвернуться, и только когда Кай, наклонившись, прикрыл ее глаза, сумел разглядеть и позу, сразу показавшуюся ему неестественной: вывернутая в локте рука, согнутая под неверным углом шея. Следы крысиных укусов. Мертвое тело выглядело набитым требухой мешком. Темное, почти черное в неверном освещении пятно крови расплывалось вокруг головы, скатывались в небольшие углубления в полу тонкие ручейки-змейки. Влад вспомнил про Медузу Горгону из своего более раннего сна. А ведь Мария участвовала и в нем. Его словно подготавливали к ее смерти!
– Она никогда не пошла бы в туннель одна… – проронил Симонов непослушными губами, – да и дозоры… куда они смотрели?
– В другую сторону, похоже, – Кай усилил свет, повертев колесико на рукоятке фонаря.
Стали видны еще более пугающие подробности. Влад понятия не имел, почему, но кривой знак радиационной опасности, намалеванный на стене туннеля красной краской, потряс его едва ли не сильнее мертвого тела некогда любимой девушки. Краски было явно слишком много, она стекала по стене на пол тоненькими ручейками. Казалась кровью…
– Господи… – прошептал он.
– Одежда не тронута, значит, изнасилования не было, – сухо, без малейшей примеси эмоций в голосе заметил его наставник, и парень кое-как сумел вдохнуть немного глубже, а то перед глазами уже мелькали темные точки. Или это не из-за недостатка воздуха?.. – Хотя утверждать наверняка не возьмусь, – тотчас поправился Кай, и Влад закашлялся.
– А что, могло?.. – промямлил он и не договорил.
– Бывает всякое, – ответил Кай, хмурясь. – Имелся в моей практике случай: завелся на одной станции некрофил. Работал без разбора: и по мужчинам, и по женщинам. Сначала он убивал, затем раздевал, и так далее. После он вновь одевал их и устраивал в какой-нибудь позе поэффектнее. Например, усаживал возле стены, вырезал глаза и вкладывал их в руки жертвы. Или распинал. Или…
Симонов кинулся в темноту, согнулся в три погибели возле стены, и его все же вытошнило. Еды в желудке почти не было, под конец из него изливалась лишь желчь. Странно, но когда Влад пришел в себя и поднялся на подкашивающихся ногах, соображать стало легче.
– Я надеюсь, ты убил его?
– К сожалению, не сразу, – ответил его наставник. – Молодой тогда был, сглупил. Выследил, спас девчонку, которой предстояло стать следующей жертвой, мерзавца скрутил и привел на станцию. Думал, администрации сдам, пусть показательно расстреляют, но не учел психологического момента.
– Какого?
– Эта мразь и тварь в обличии человека начала орать, что он – художник, а все его деяния – высокое искусство, просто он так его видит. Ну а гения, как известно, быдлу не понять. Ублюдок, скажу я тебе, Микеланджело или да Винчи, например, тоже гении, а понимают их все: и соплеменники, и многие поколения после. В общем, договорился до суда Линча, жители станции хотели его голыми руками разорвать, а это уже не дело.
– Почему?
– Табу. Нельзя. В состоянии аффекта человек и в одиночестве очень на многое способен, а уж в толпе у него любые тормоза отказывают. Однако состояние аффекта проходит, а память и осознание содеянного остается. И тогда наступает жуть и ужас – в лучшем случае, а в худшем – тишина и замалчивание произошедшего, самооправдание и прочее в этом роде, словно не было ничего такого. Последнее – самое страшное. Рубикон перейден, значит, и до повторения недолго, дай только появиться подозрению. Все равно, кого будут подозревать – такого же жителя станции или пришлого чужака, а может, путешественника, бросившего косой взгляд. Доказательств суд Линча не требует – только обвинений, горлопанства и прочих эмоций, – Кай рассказывал и объяснял подробно, спокойно, даже отстраненно, в процессе осматривая все вокруг и само тело. Парень понимал, что сталкер его именно заговаривает, отвлекает мысли от убитой Марии на ужасающий случай с некрофилом, произошедший не с ним и не на Нагатинской, а давно, на некой безымянной станции московского метрополитена. Но все равно Симонов испытывал благодарность к Каю. Нельзя было Владу сейчас думать о произошедшем убийстве и не стоило лишний раз смотреть на Марию.
– Почему не нужно доказательств? – спросил он, цепляясь за слова и вопросы, словно за руку Кая, вытягивающего из ямы.
– Суд Линча опирается на состояние аффекта, а оно сугубо эмоциональное и места для мыслей не оставляет. Логика всегда идет вразрез с эмоциями, подавляет их, остужает горячие головы. Она, как вода для костра, – губительна.
– Потому ты и настаиваешь на первичности рассуждений?
– Именно так, – кивнул Кай. – Эмоции, вне всяких сомнений, важны. Без них человек – не человек. Но без постоянной оценки своих и чужих действий он тоже мало отличается от животного или твари. Чистые эмоции – это инстинкты. Разум преобразует заботу о потомстве во внимание к детям, в том числе и чужим, уход за ними, обучение и прочее; половое влечение и желание размножиться – в любовь по взаимному согласию; агрессию – в защиту; стайность – в общество и так далее.
– И как ты поступил? – спросил Симонов и уточнил: – С этим некрофилом?
– Пустил ему пулю в лоб. Ты даже не представляешь, сколько нашлось недовольных моим поступком. Страсти ведь уже бурлили нешуточные, люди готовы были кинуться убивать из лучших (как им в тот момент казалось) побуждений, а тут их вот так вот внезапно обломали. В результате особо горячие двинулись, чтобы хотя бы попинать тело, да только кто бы им дал.
– И что их остановило? – снова спросил Влад, наблюдая за тем, как методично его наставник обшаривает все кругом. Сейчас следовало спрашивать и слушать, мотать на ус, загружать мозг новой информацией – только не думать о Марии.
– Автоматная очередь в свод станции и посыпавшиеся оттуда ошметки копоти пополам с побелкой и штукатуркой. Администрация там не просто так сидела и в носу ковырялась. В общем, разрулили. Но я больше подобных косяков в своей работе не допускал, четко уяснил: халтурить нельзя. Нужно делать с начала и до самого конца, а не перекладывать собственные обязанности на других, – и, помолчав немного, высматривая что-то на полу, добавил: – Именно потому ты хорошо подумай, стоит ли со мной и в дальнейшем ходить по одному туннелю: после того, как мы тварь с ее выкормышем изничтожим, убийство раскроем и до Фрунзенской твоей дойдем. Если останешься со мной, то я не дам тебя в обиду и всему научу, но легко не будет, часть необходимостей ляжет и на твои плечи. Не удастся остаться чистым, а такие, как Винт, станут шипеть и плевать вслед.
Парень вздрогнул. Так и подмывало узнать, зачем Кай сказал это – для отвлечения и переключения внимания? Неужели действительно готов взять Влада не в вынужденные напарники, а в постоянные?! Однако стало совсем не до этого, когда сталкер сухо, резко и четко проговорил:
– Есть.
Влад чуть не подпрыгнул на месте.
– Подойди, – приказал его спутник так, что ослушаться его не представлялось возможным.
Симонов приблизился, и ему тотчас вручили фонарь.
– Смотри, вот и орудие убийства.
– Я думал, она сама упала, – ляпнул Влад, хотя уже видел перепачканный в крови камень, который Кай, достав из кармана полиэтиленовый пакет, аккуратно упаковал.
– Ага… несомненно, – усмехнулся сталкер. – Сама упала, раскроила череп… тоже сама, затем встала, отошла, оставив булыжник здесь, и легла, выбрав позу поживописнее. Ах, да, еще и переобулась, – Кай указал на место рядом. Влад посветил фонарем. Там, наверное, что-то разлили. В обычной туннельной грязи стал заметен засохший след сапога очень большого размера.
Кай поставил рядом свою стопу, та оказалась меньше приблизительно на полтора сантиметра, попросил Влада сделать то же самое – длина его ступни уступала на целых три.
– Итак, мы знаем следующее, – подытожил Кай, – предположительный убийца у нас большеног, где-то сорок седьмой размер, если навскидку. Ну и у кого такой на Нагатинской?
Симонов честно попытался вспомнить, но не смог. Величина стопы была последней мелочью, на которую он обратил бы внимание.
– Ладно уж, не напрягай извилины, – разрешил его спутник. – Кто у вас занимается хозяйственной частью?
– Хряк, – обидное прозвище как-то само прыгнуло на язык.
– Извини?..
– То есть, Хрящ, – поправился Влад, мысленно кляня себя на чем свет стоит. – Анатолий Борисович, наш казначей.
– Дал же бог фамилию, – фыркнул Кай и вздохнул: – Ладно, неси мои пожитки, а здесь я уж сам. Мертвое тело кажется тяжелее живого, но все же девушка, негоже оставлять, хоть крысы и нашли ее раньше нас.
По пути назад Симонов будто отключился. Он помнил, как оттягивал плечо обычно такой удобный автомат, и натирала лямка, пот бежал по вискам и зависал на подбородке отвратительной каплей, срываясь затем вниз, а еще старался не думать, что Кай, следующий за ним, несет на руках мертвую Марию.
Эффект дежавю парень испытал на станции.
– А ведь ее убили вовсе не крысы, вы же и сами видите, Виктор Никитич, – без каких бы то ни было эмоций в голосе сказал Кай, передавая главе пакет с окровавленным камнем внутри.
– Я буду признателен вам, если займетесь и этим, – отвечал ему так же спокойно и буднично тот.
– Конечно, – обещал Кай и уже позже, отойдя от собравшихся зевак подальше, не обращая внимания на всхлипы, причитания и риторические вопросы женщины, которую глава крепко прижимал к груди, да и Владу не позволяя смотреть на горе близких Марии, заметил: – Сдается мне, дела-то связаны.
В палатку к казначею станции они нагрянули практически сразу, не давая ему опомниться и подумать, насколько стоит быть откровенным с пришлым сталкером. Насчет убийства Марии он уже был в курсе – по станции подобные новости разносились почти со скоростью мысли. Собственно, Кай и спешил именно поэтому.
– Да и вообще. Такая морока… такая морока, – причитал Хрящ, ерзая на стуле и то раскрывая, то закрывая с хлопком толстую старую тетрадь, в которой хранил все отчеты и расчеты. – Вот те же куртки, например. На ганзейских и северных ярмарках они стоят примерно по триста пулек каждая, у нас, на юге – по четыреста. Но не всякий же лично с Нагатинской куда-то отправится, правильно? Многие предпочитают через меня дальние заказы делать, поскольку триста – это на станциях типа Проспекта Мира, а он от нас… убиться лучше сразу, чем в путь отправиться. Вот! Обычные челноки цену накручивают – ой-ой, да и товар товару рознь. У меня же есть люди прикормленные. Понимаете меня?
Кай заинтересованно кивал, слушая все эти разговоры ни о чем. Влад, сидящий рядом с ним, стремился слиться со стенами палатки, молчал и вообще вел себя так, словно здесь и не присутствовал. Казначей, польщенный вниманием к своим заботам, заливался соловьем.
– И ладно бы только это, – вздыхал он. – Габариты ведь разные у всех. Кто-то вымахал до, прямо скажем, неприличных размеров. Другой, наоборот, мелким уродился. Я сам… – он развел руками и, изображая смущение, принялся смотреть в пол, – тоже далеко не эталон. Ох… – потом окинул сталкера внимательным взглядом и поинтересовался. – Вот вы где отовариваетесь?
– Не там, где все.
– Ну да, ну да, – вздохнул Хрящ. – И дорого, небось.
– Дорого, – согласился Кай.
– А вот нам надо подешевле, но так, чтобы качество не страдало. Скупой платит дважды. Слыхали? Вот! Очень правильная мудрость, я вам скажу, – он наверняка хотел рассказать еще что-то, но Кай успел перехватить инициативу в разговоре:
– Мне подешевле не выходит. У меня лапа длинная, узкая, и при этом подъем высокий. Видите? Даже ботинки ношу, а не обычные сапоги. Не потому, что щегольнуть стремлюсь, просто долго в обычной кирзе не прохожу – ползти придется.
– Ах, как же я вас понимаю! – воскликнул казначей. – Мне вот вообще ортопедические стельки показаны, да только не найти их теперь. Эх… сволочи, наделали… – и ударил себя по округлой коленке. – Если бы не Катаклизм…
В этот момент в палатку заглянул Алексей, кивнул отцу, Каю и тотчас вылез обратно; Симонова проигнорировал, но тот в обиде не остался.
– У Алешеньки тоже стопа очень большая. Как же я намучился, отыскивая для него сапоги аж сорок седьмого размера. Не ценит – вот ведь беда. А я всю душу в него вложил.
Влад, казалось, кожей ощутил напряжение, пронизавшее палатку, но уже через мгновение его и след простыл.
– Так о чем вы хотели узнать? – откашлявшись, спросил Хрящ.
– Дело в том, что возле тела Марии мы обнаружили очень отчетливый след сапога.
– И вы полагаете…
– К моему огромному сожалению, он нечеткий и смазанный, но по мыску я предположил бы ногу недлинную, – парень чуть не ойкнул, услышав подобное, но вовремя сообразил, что сталкер сказал это специально. – Можете мне назвать тех, у кого на Нагатинской такие?
Хрящ снова раскрыл свою тетрадь. Он дотошно перечислял фамилии, временами разбавляя их комментариями. Кай внимательно слушал и кивал.
– Не сообразил? – спросил он позже, когда они вылезли из палатки казначея и брели к своей.
Влад кивнул.
– Я исхожу из того, что убийца не заметил, как наследил. Если Марию он лишил жизни в состоянии аффекта, то, скорее всего, испугался и убежал, не думая вообще ни о чем, а затем понадеялся на крыс. Он очень скоро узнает о нашем разговоре с казначеем и сильно удивится.
– Он поймет…
– Что я специально спросил о людях с маленькой ступней, и решит, будто я уже практически вычислил его.
– Он же начнет действовать!
– Верно, – улыбнулся его наставник, – и тем самым выдаст себя окончательно.
Симонов открыл и тотчас закрыл рот. У него в голове не укладывалось, как можно за какой-то час раскрыть убийство, а Кай стоял напротив и не спешил упрекать его в идиотизме, улыбался, и глаза у него светились нетерпением и азартом.
– Хотя он вполне может и затаиться, – заметил он. – В любом случае, оглядывайся почаще – мало ли.
Влад кивнул. Вначале он хотел спросить, кого Кай подозревает, но потом решил не делать этого.
– Я могу ошибаться, – ответил сталкер на незаданный вопрос. – Если я открою имя, ты, скорее всего, поверишь и свои подозрения откинешь в сторону. А этого не нужно. Особенно, если я все же попаду впросак. Ты достаточно давно живешь на Нагатинской, многих знаешь.
– И что же мне делать?
– Оглядываться. И думать, как можно больше, – посоветовал Кай. – О том, например, с кем можно поговорить о Марии. Ведь с кем-то же она дружила?
– С Диной!.. Они были лучшими подругами, – сказал парень, удивляясь, почему сразу не подумал о девушке. – Дина, наверное, переживает.
– Умница, – похвалил Кай. – Но со мной она откровенничать не станет. Я для нее чужак, да еще и сталкер с очень плохой – спасибо Винту – репутацией. Ты в ее понимании тоже чужой – недоросль и внимания не стоишь, – но для разговора это самое то. Она захочет выговориться, выплакаться, а подобное проще, если рядом находится человек посторонний и совершенно неважный. Я ведь прав? Ты для нее именно такой?
Симонов кивнул.
– Лови момент, – предложил Кай.
– Я понял, – заверил Влад. – Я постараюсь. Правда. Как вы… ты, то есть… с казначеем.
– Не перестарайся только, – усмехнулся сталкер и, посерьезнев, снова напомнил: – И оглядывайся постоянно. Теперь всякое может произойти. Ни к кому не поворачивайся спиной. Кроме меня. Ко мне можно.
Вряд ли, говоря это, Кай предполагал, что очень скоро помощь понадобится ему самому.

Глава 15 

– И чего? Много дают? – спрашивал один из мерзавцев, косясь на скрученного по рукам и ногам пленника.
– Винт рассказывал – много, но через все метро тащиться как-то не с руки, – отвечал второй. – Про этого молодчика, – кивок в сторону связанного, – всякие слухи ходят. Говорят, он одному, который усомнился, будто его заказ выполнили, отрезанную голову припер, представляешь?
– Это не новость давно. Я слышал, однажды он банду, нападавшую на караваны где-то в районе Сухаревской, ик… лик… видировал, – принялся вдруг заикаться первый: бородатый мужик с неприятным вытянутым лицом и мясистым носом какой-то неопределенной формы. Казалось, некто взял ком мягкой глины, шмякнул на место, носу предназначенное, а тот застыл, как уж вышло.
Впрочем, второй выглядел не лучше. Такой же безликий и словно потухший, с непропорционально длинными руками, широким ртом – такой называют «от уха до уха» – и кривыми ногами, словно он все детство и юность просидел верхом на бочке.
Влад мог поклясться, что среди нагатинцев этих двоих не видел. Хотя следовало признать: любимцем всей станции он не слыл, да и не рвался заводить знакомства со всеми. Народ, опять же, постоянно мигрировал от Нагатинской до Тульской, порой добираясь до Серпуховской. Обратно тоже ходили. О твари многие слышали, но верили в нее не все.
– В туннеле том – у Сухаревской, – рассказывают, совсем неспокойно стало, и какая-то хрень творится, – пробурчал носатый.
– Кто б сомневался. А в каком именно? С севера или с юга? – уточнил кривоногий.
– Не все ли тебе равно?
– А награду мы с кого получать будем, и почему не прибили сразу этого? – спросил кривоногий, и его голос неожиданно дрогнул, выдав целую гамму чувств – от злой уверенности и намерения идти до конца до почти детской растерянности. Он даже заозирался, словно искренне не понимая, как оказался именно здесь и сейчас. – Мы его чего? Через все метро потащим. Или голову ему отрежем?
– Чур меня! – выдохнул носатый, заражаясь его неуверенностью. – Ой, паря… сдается мне, кончать пора этого поца, а самим валить. Кто нам вообще идею подкинул, не помнишь?
Кривоногий почесал в затылке.
– Не… ну знаешь, – он замялся. – Про зверства всякие, этому молодчику приписываемые, точно плел Винт. И про награду за его голову тоже он распространялся.
Симонов стиснул зубы до хруста и сам же испугался этого звука. Однако либо тот не долетел до мерзавцев, либо те не обратили внимания, занятые своими размышлениями и недоумениями. Он по чистой случайности оказался в этом ответвлении короткого туннеля, ведущего к грибным плантациям. Это место обнаружили во время исследования прилегающих к станции территорий – еще когда впервые пришли на Нагатинскую. Невесть зачем понадобилось метростроевцам рыть «вилку»: недлинное, примерно в десяток шагов, ответвление от северного туннеля с убегающими в разные стороны ходами, заканчивающимися тупиками. Наверное, они предусматривали какое-нибудь помещение для технического персонала станции, но передумали, а бесхозная «вилка» осталась. Некоторые предполагали наличие здесь замаскированных люков в Д-6, которым, опять же по слухам, юг метро опутан даже сильнее, чем центр, где выходы в древние катакомбы не позволяли метростроевцам разгуляться во всю ширь инженерной мысли.
Так или иначе, но «вилка» стала для нагатинцев истинным подарком. В одном из тупиков немедленно высадили грибницы. Однако второй и третий так и остались заброшенными: не хватало рабочих рук, или администрация до сих пор раздумывала, стоит ли использовать закутки именно под плантации (возможно, гораздо удобнее было бы перенести сюда свиные загоны).
Влад чувствовал себя невообразимо далеким от сельского хозяйства и искренне радовался тому, что дозорные освобождались от отработок на фабриках и фермах. Занесло же его сюда по одной простой причине: на станции сказали, будто сегодня смена Дины, а с ней следовало побеседовать. Симонов чуть не извелся в ожидании, Кай куда-то запропал, насущных дел не было; наконец, не выдержав, парень отправился в туннель. Он давно подметил интересную человеческую особенность: если занят работой, то и говорить проще. Возможно, Дина его не пошлет. Он бы и грибы перебирать помог – лишние руки никогда не помешают.
До фермы Влад добрался быстро и спокойно. «Вилка» располагалась практически у самого выхода на станцию, еще до первого дозора, потому оружие он брать не стал. На перекрестке он свернул направо, еще издали расслышав тихий девичий хор: работницы в тишине сидеть не любили. Петь стало для них своего рода традицией, а затем и привычкой. Правда, Дины среди них не оказалось. Начальница смены, Марина Ивановна, отпустила ее восвояси – отдыхать и отсыпаться.
«В таком состоянии – не работа, а один сплошной саботаж, – сказала она Симонову, вздыхая. – Тяжко девке пришлось, они ж с Машенькой почти как сестры были».
На обратном пути парень раздумывал над предстоящим разговором. Слишком хорошо представлял их беседу на ферме, вот и не мог теперь выработать линию поведения. Ну, сунется он сейчас в палатку к Дине, а она спит, либо не захочет его видеть, выгонит. Позвать ее куда-нибудь? Ага, как же! К общему костерку, у которого кто только не тусуется. Лучше тогда прямо посреди станции и у всех на виду – чтобы уж наверняка! А в туннель, после случившегося с Марией, Дина точно испугается идти, еще и накричит, обвинив в чем-нибудь несусветном.
Размышления настолько захватили Влада, что свернуть на перекрестке он попросту забыл. Да и сам перекресток проглядел, если честно. Зато остановился вовремя – резко. Сиплый голос ударил его из темноты, словно хлыст. Потом Симонов долго прислушивался, разбирался в происходящем, осторожно приближался, стараясь не шуметь и двигаться, как учил Кай. И сумел каким-то образом сдержаться в последнюю секунду – не полез в драку немедленно, увидев, кого именно скрутили бандиты.
Как же он теперь жалел о не захваченном автомате! Поленился тащить с собой лишнюю тяжесть, а ведь мысль взять оружие точно мелькала в голове, причем не единожды.
«Расслабился, решил, будто в десятке шагов от станции ничего не грозит. Ну, не идиот ли?!» – корил себя Влад мысленно и параллельно пытался придумать, что делать дальше.
Действовать следовало скорее, ведь там, на границе света и тени лежал Кай. Сталкер был связан и не двигался. Судя по разговору, он был жив, бандиты его просто оглушили, однако Влад слишком хорошо помнил историю, рассказанную ему во время их первой встречи.
«Мог удар по голове вновь вызвать слепоту?» – думал парень. В медицине он не понимал вовсе, максимум, чего умел, – сделать перевязку, наложить шину, об искусственном дыхании знал лишь в теории и выучил, что, если человек подавился и задыхается, нужно подойти к нему сзади, обнять и резко надавить на живот. В остальном медицина воспринималась им чем-то сродни магии электротехники: научиться можно, но понять – вряд ли.
Бежать на станцию за автоматом и звать на помощь было поздно. Выходить из темноты и драться с двумя далеко не хилыми мужиками, каждый из которых был тяжелее Влада килограммов на десять, а то и на пятнадцать, тоже не сулило ничего хорошего.
В голове всплыла фраза Кая по поводу героической, но идиотской смерти во имя спасения его, любимого, – словно специально накаркал! Слова звучали с неповторимой, ехидной интонацией, а Симонов в бессильной злобе сжимал кулаки. Если Кая сейчас убьют, все закончится, и для него в том числе. Не будет больше шуток и увлекательных историй, никто не станет его учить, исчезнет человек, рядом с которым парень, сам того не подозревая, отогрелся душой. И пусть Кай только выживет! Даже слепого Влад его не оставит, и черт с ней, с мечтой вернуться на Фрунзенскую, – и на Нагатинской устроятся.
– Так чо там у Сухаревской с той бандой? – спросил кривоногий.
– А ничего хорошего, – носатый сплюнул под ноги. – Эта гнида их отстреливала по одному, и далеко не сразу. В первый день он завалил какую-то шестерку. Банда в туннель кинулась, да Тихую Смерть и поумнее их ловили, но не поймали. На второй день он другого пристрелил, уже рангом повыше. А самым последним замочил главаря, чтобы, так сказать, прочувствовал всю безысходность.
– А вот и неправда, – внезапно раздался негромкий голос, в котором так и сквозила усмешка. – Каждое действие человек предпринимает с определенной целью. По крайней мере, у меня это так. Вам тоже советую думать прежде, чем творить глупости, – Кай немного помолчал. – Хотя… совет явно запоздал.
Если не видеть всего, творящегося в закутке, удалось бы представить мирный разговор у костра и сталкера, покачивающего кружкой в такт словам: ироничного, спокойного и уверенного в себе. Кай, даже связанный, с наверняка раскалывающейся от боли головой создавал впечатление хозяина положения – ощущали это все, не один лишь Влад.
– Так вот, – пользуясь тем, что бандиты словно впали в ступор, продолжил он. – Если бы я собирался проводить профилактическую беседу, то действительно надолго растянул бы это задание и обязательно оставил бы главаря в живых, дабы всем рассказывал, какая кара может постигнуть в метро человеческих тварей. Однако я не склонен верить в перевоспитание откровенных ублюдков, и не вижу смысла сидеть сиднем в туннеле неделями ради сомнительного удовольствия напугать до усрачки будущие трупы. Это нелогично. Я действительно ликвидировал их одного за другим, но довольно быстро. В конце концов, мне нужно есть, пить и спать, не говоря уже о вещах более приземленных.
– Ах ты, мразь! – отмер вдруг кривоногий. – Еще и гордишься.
– Каждый нынче выживает, как может, – вторил ему носатый. – Не тебе их судить!
– Истинная правда по поводу всего, кроме последнего, – с явно слышными одобрительными нотами в голосе сказал Кай. – Я далеко не святой, и каждый действительно выживает, как может. Однако если начинает делать это за чужой счет, то становится паразитом. А паразитов следует уничтожать, дабы не плодились, что я и делаю.
– Тоже мне, господь бох… – поперхнувшись на последнем слове и потому исказив его звучание, прошипел носатый.
– Вовсе нет, – фыркнул Кай. – Просто у меня обостренное чувство социальной справедливости. Вы мне лучше вот что скажите: почему у вас глаза такие стеклянные?
Носатый и кривоногий переглянулись.
– Глядите-ка, и зрачки точь-в-точь, как у баранов – узкие и горизонтальные. Ну… почти. Ай-ай-ай, кто ж вам настолько хорошо мозги-то промыл? – продолжал Кай.
– Винт… – прошептал носатый, – говорил…
Он потер лоб, словно пытался припомнить.
– Вряд ли. Ваш ходячий морализатор, конечно, способен загрузить почти любого, но не загипнотизировать, – очень тихо, так, что приходилось прислушиваться, произнес Кай, слегка растягивая слова. Его собеседников такие интонации, казалось, окончательно превратили в сомнамбул. – Был еще кто-то. Кто?! – последний вопрос он задал, едва не сорвавшись на крик.
– Да пацан же! – радостно воскликнул кривоногий. – У костра к нам подсел.
– Как выглядел?! – резко и громко спросил Кай, Симонов аж вздрогнул.
– Да как все: молодой, рослый и какой-то гадкий, что ли; больно хорошо о себе думал, а нас чуть ли не оскорблял, – скороговоркой проговорил тот. – Он такой типа пахан, а мы – чмо. Понимаешь?..
– Особые приметы! Живо!
– Нема особых-то! – в ответном выкрике кривоногого обозначилась самая настоящая паника. Словно допрос вел пленник, а он лежал связанный, с видимым трудом опершись плечом о стену и прислонившись виском к холодному камню. – Бесцветная моль, словно природа на нем отдохнула: не додала этого… как его… меланину.
– Какие ты, оказывается, слова знаешь. Дальше, – приказал Кай.
– И в то же время не как дети нынешние, не… альбинос. Во! Долговязый, как тот поц, и смотрит, набычившись, слова цедит, и ваще…
– Ах ты, гнида! – загрохотал вдруг носатый, почти перекрывая хлопок ТТ.
Все внимание Влада было приковано к кривоногому, вот он и не заметил, как носатый достал оружие. Глушитель, наверное, был не совсем исправен, потому по ушам дало сильно. На пару мгновений почудилось, будто сверху рухнул полог плотной, вязкой и пугающей темноты.
Носатый все жал и жал на спусковой крючок, а тело кривоногого, повалившееся на пол, вздрагивало, когда в него входила очередная пуля.
– Не сметь выдавать врагу военную тайну! – фраза казалась совершенно неуместной, сошедшей со страниц старых книг, вроде тех, которые имелись на Фрунзенской.
«Сказка о военной тайне, о Мальчише-Кибальчише и его твердом слове», – длинное название всплыло в памяти, и Симонов хихикнул, тотчас впившись зубами в собственное запястье: только истерики ему не хватало.
– Боливар не вынесет двоих, – раздался очень отчетливо и громко голос Кая.
– Кого?.. Ах, ты… – носатый поглядел на мертвое тело подельника, словно не верил, будто совершил убийство сам, а затем наставил дуло в грудь Кая и нажал на спусковой крючок. – Сдохни, сука!..
Парню почудилось, что сердце у него остановилось и рухнуло в пятки. Он сорвался с места, лишь краем сознания понимая – все хорошо, выстрела не прозвучало, мерзавец истратил все пули на кривоногого. А затем Влад врезался в спину носатого, развернул за плечо и тотчас ударил того в нос. Чвакнуло. Брызнуло теплым и липким с отвратным соленым запахом, однако ему было уже все равно. Он бил и бил, видя себя словно со стороны. Думал, стоит твари упасть, не остановится, продолжит молотить ногами, пока от человека не останется кожаный мешок с отбитыми внутренностями и переломанными костями…
Носатый рухнул, и Симонов тотчас остановился. Никто и никогда не говорил ему о запрете бить упавшего. Разве что в детстве, когда малышня возилась на Фрунзенской в специальных яслях, куда их помещали, чтобы не мешали матерям работать, временами кто-нибудь пищал про «лежачего не бьют». Сейчас же парня словно током ударило – запрет, внутреннее табу – и захочешь, не переступишь.
И лишь много позже, вдохнув и выдохнув несколько раз, сосчитав про себя до пяти, он услышал все такой же спокойный и почему-то очень мягкий голос Кая, абсолютно не сочетавшийся с тем зверством, которое тут творилось:
– Все хорошо, Влад. Слышишь? Все закончилось.
– Я!!!
– Тсс-с… А то сюда пол-метро сбежится.
– Я убил?.. – на этот раз голос показался слабым и тонким, звучавшим через приличный слой ткани.
– Вряд ли, – ответил Кай с легким, совершенно необидным снисхождением в голосе. С таким отцы обычно качают головой над разбитыми коленками своих чад, утирают им слезы и распухшие от соплей носы и произносят с нежной грустью: «Дай-то бог, чтобы это было самым сильным горем в твоей жизни». – Дерьмо обычно непотопляемо. Очнется и отправится в бега, если успеет раньше, чем посланные со станции боевики. Мы же успеем их предупредить, не так ли?..
– Не так… – на автомате ответил Симонов и, разглядев вопросительно вскинутую бровь и ухмылку сталкера, тотчас поправился: – Так! Конечно же, так!
Затем он кинулся к Каю; едва окончательно не ломая короткие ногти, принялся распутывать тугие узлы. Бандиты связывали того какими-то тряпками, явно впопыхах, но на совесть – видимо, опасались россказней и слухов. Кай в них действительно представал неким сверхчеловеком, способным на все.
– В левом ботинке достань нож и разрежь, – велел он. – И спокойнее, Влад. Пожалуйста, не порань меня. Мелкие царапины всегда сил нет, как нарывают.
Почему-то последняя фраза или выражение лица Кая заставило парня прыснуть со смеху. Он достал нож с длинным широким клинком и гладкой деревянной рукоятью, но разрезать путы не мог. Неправильный, истерический хохот продолжал его мучить; руки тряслись просто неприлично.
– Задержи дыхание и режь. Все хорошо, – напутствовал его Кай. – И хватит каждую секунду ловить мой взгляд. Я живой, сижу рядом и вижу тебя прекрасно, уж поверь.
Владу стало стыдно, он даже сумел взять себя в руки и отогнать позорную истерику. Сталкера он все же не поцарапал.
– Молодец, – похвалил Кай и вытащил рукоять из тотчас разжавшихся пальцев парня. – И спасибо. Я не ожидал.
Нож он пристроил за голенищем высокого ботинка, на тело кривоногого даже не взглянул, а к носатому подошел, присел на корточки, проверяя пульс на шее.
– Живой. Я ж говорил. Потому пойдем-ка на станцию, не тащить же с собой этого… – сказал Кай, поднимаясь.
Выпрямился он слишком резко, потому практически сразу ноги у него подогнулись.
– Кай! – Влад успел подхватить его под мышки у самой земли.
– А ну, успокойся! – прикрикнул сталкер. – Ничего страшного. Бывает. Уже прошло. Со мной все хорошо: и сейчас, и будет в дальнейшем. Пойдем уже.
И они пошли. Симонов все же до конца не отпустил, пристроил руку Кая у себя на плечах, но тот и не сопротивлялся этому. До станции добрались быстро. Практически сразу три человека подхватили автоматы и после четких скупых объяснений устремились в туннель. Их возвращения дожидаться не стали, благо до палатки было уже рукой подать.

Глава 16 

– Ушел, гад, представляешь? – рассказывал Семен, цедя чай и слова. – Ребята прибежали, а там только мертвое тело пришлого с Тульской. Мутный тип был, надо заметить, хотя о покойниках дурного не говорят.
– Вот видишь, – Кай посмотрел на Влада. – Я ж говорил: жив курилка. А ты не верил. Когда ты кого-нибудь прибьешь до смерти, я скажу сразу.
Парень передернул плечами и сглотнул. Значит, носатый выжил и сбежал. Однако осадочек на душе остался все равно, и пугающие неприятные ощущения, словно перешел свой личный Рубикон.
– Да и полезнее будет во всех отношениях: чем раньше переживешь первое убийство, тем легче с ним примириться, – добавил Кай, слегка хмурясь.
– Слушай, что тебе умный человек говорит, – поддержал его Семен. – Он по себе, видать, знает.
Кай фыркнул.
– Итак, что мы имеем на данный момент, господа, – произнес он. – Симбионт твари активизировался и объявил охоту на меня, а значит, и на вас.
– Почему это?
– Ты, Семен, конечно, почти ни при чем, но поостерегись все же.
Тот лишь рукой махнул:
– Я не о том. С чего ты взял, будто во всем виновен симбионт? Пришли молодчики, наслушались Винта, решили подзаработать.
– Не-а, – покачал головой Кай. – Те, кто напал на меня, попали под влияние симбионта.
– Уверен?
– Они не имели ни малейшего понятия, как со мной быть: то собирались тащить через все метро, то намеревались прибить на месте. При этом постоянно зависали, стоило спросить об их мотивах и прошлом. Будет так реагировать человек, если он психически нормален?
– Пожалуй, нет, – подумав, ответил Семен.
– Симбионт пока не научился правильно формулировать приказы, отличные от непосредственной задачи: привести людей к твари. Однако очень скоро он сообразит, как следует действовать. И тогда нам мало не покажется.
Влад передернул плечами, представив. Перед глазами встала запруженная народом станция. Люди вскидывали вверх руки, кричали; рты у всех были одинаково перекошены, а в глазах горела тупая, безрассудная ненависть. Наверное, именно так выглядел суд Линча, о котором рассказывал Кай.
– А теперь серьезно, – произнес тот, и в палатке словно стало холоднее. – Надо брать эту человеко-тварь, и чем скорее, тем лучше. Против меня она настроила двоих, а на сбежавшего бандита еще и поставила защиту.
– В смысле? – переспросил Семен.
– В самом прямом. Он ведь не просто вдруг убил подельника: тот посмел разговориться. Видимо, симбионт прекрасно понимал, что не в состоянии заставить их убить меня беспомощного. Необходим был толчок. Убивший раз нажмет на курок, не задумавшись.
– Да ну… – сказал Семен. – Не приписывай тваренышу излишний ум. На второго силенок не хватило – и все.
– Возможно, и так, – ответил Кай. – Я не слишком рассчитывал на допрос убийцы: убежал, и фиг с ним, хотя бардак, господа дозорные, конечно, вопиющий. Такое ощущение, будто я не на форпост вышел к защитникам внутреннего кольца от тварей с юга, а, извините меня, на некую станцию, зажравшуюся во всех отношениях и о безопасности слыхом не слыхавшую.
– Не то слово, – буркнул Семен, поморщившись. – О какой защите от тварей и прочей мерзости может идти речь, если три дозора и патруль прошляпили пусть и не совсем обычного, но человека? Или, думаешь, затаился где-то?
– Может, и затаился, – вздохнул Кай.
– И тогда вообще полный капец… – произнес Семен.
– Угу, – не стал обнадеживать его сталкер. – И все же… связана смерть племянницы главы с симбионтом или нет?
– Если принять во внимание нападение… – сказал Семен, – то связана.
– Аккурат наоборот, – возразил Кай. – Слишком быстро. Симбионт решил избавиться от меня накануне убийства, и этих двоих поймал у костра и обрабатывал вряд ли в тот самый момент, когда я беседовал с казначеем. Хотя… – он замолчал и сощурился что-то явно припоминая, а потом воспроизвел описание кривоногого: – Молодой, рослый и какой-то гадкий. Бесцветная моль, словно природа ему меланина недодала…
Семен аж крякнул, услышав это.
– Ну, господа, ваши соображения. Внешность-то весьма примечательная, – заметил Кай.
– Да только мужик – не девка, сам понимаешь, – сказал Семен. – Фигуры – это да. Своих знакомых в темноте на фоне костра вмиг различу, но вот спроси ты меня, какого цвета глаза, например, у Кириллыча, или цвет волос…
– С тобой все ясно. А ты, Влад, чего ерзаешь?
– Да так… – проговорил тот.
Он-то как раз очень тщательно сравнивал себя со всеми поклонниками Марии, особенно если девушка была благосклонна к ним. Симонов, у которого с темным пигментом все было в порядке, постоянно размышлял о том, что долговязый, белесый Алексей нравиться не мог в принципе. Однако Мария с ним общалась весьма охотно; даже в северный туннель ходила, пока тот еще считался полностью безопасным. Вероятно, тот разговор, который Влад невольно подслушал, касался одного из свиданий.
На мгновение почудилось, что вот она, разгадка! Кай ведь рассказывал, будто у твари имелось чутье именно на тех, кто мнил себя лучше других. Алексей не только у их троицы стоял поперек горла, но и у многих на станции. На того же нарика-Женьку просто косились и следили, как бы не напортачил. А вот Алексея считали молодым говнюком, которого лучше бы на выстрел к административной работе не подпускать, но ведь, гад, пробьется все равно – и по праву рождения, в том числе. Казначей точно пристроит его куда-нибудь. Могла ли Мария пойти с Алексеем в чертов туннель? Если уже неоднократно ходила и доверяла, то, скорее всего, да.
Если Влад выскажет сейчас свои подозрения, Кай наверняка с ним согласится. Ведь все очень логично выстраивается. И они найдут и обезвредят сына казначея, отчитаются перед Щербиным. А потом произойдет какое-нибудь новое убийство или пропажа, и Алексей окажется не при делах. И что тогда? Как быстро припомнят про их взаимную неприязнь? Сложат два и два и решат, будто парень все затеял нарочно. Он может хоть до посинения с пеной у рта доказывать отсутствие злого умысла, но даже если сумеет убедить главу и Кая, все равно не отмоется.
Следовало знать наверняка или вооружиться такими железобетонными доказательствами, чтобы впоследствии не превратиться из охотника в добычу даже в самом неблагоприятном случае. Значит, нужно пойти к Дине и поговорить с ней – настойчиво, благожелательно, убедительно – так, как только Кай умеет. И думать именно головой, а не иными частями тела. Конечно, очень хотелось бы, чтобы симбионтом оказался именно Алексей, но вряд ли Симонову так повезет.
– Владушка? Ты с нами али уже нет? – подозрительно ласково спросил Кай, вытаскивая его из омута размышлений.
Парень хватанул ртом воздух, словно действительно вынырнул на поверхность, и даже помотал головой, приходя в себя.
– Я, разумеется, с вами и… пойду вот прямо сейчас поговорю с Диной. Это подруга Марии, я рассказывал.
– Знаю. Хорошо, – подтвердил Кай. – Сейчас чай допьешь, свои подозрения озвучишь – и иди, куда угодно.
– Но… – Влад растерянно посмотрел на него, затем перевел взгляд на Семена, будто ища поддержки. – Это ведь неправильно.
– Как и отпускать тебя из палатки одного, без охраны. Я, честно говоря, несколько не в той форме, чтобы за тобой следить.
– Да и не надо!
– Владлен Симонов, – собственное имя внезапно обрушилось и придавило каменной плитой. Под прямым пронзительным взглядом сталкера захотелось вжать голову в плечи. – Не скажу, будто очень часто, но я терял друзей, которые абсолютно так же о чем-то догадывались, но не говорили, а собирались проверить еще раз. Они уходили во тьму и не возвращались. Не все, разумеется, но были и такие. И я до сих пор корю себя за то, что не остановил, не усадил напротив и не заставил все рассказать. Не надо еще больше отягощать мою далеко не кристально чистую совесть.
– Но не могу же я… наговаривать на невиновного, – прошептал парень, однако внезапно очень четко осознал: нельзя мямлить, да и просьбами и оправданиями Кая не проймешь. Достучаться до него удастся, лишь высказав свои сомнения, причем аргументированно. – Ты же сам говорил о вреде озвучивания версий. Я ведь могу и ошибаться! А после того, как ты узнаешь имя, примешься искать в том же направлении и можешь упустить настоящую человеко-тварь.
Несколько секунд в палатке стояла тишина, давило со всех сторон напряжение, а потом Кай рассмеялся – звонко и очень заразительно. Заулыбался Семен, и даже у Влада губы растянулись, хотя на сердце оставалось по-прежнему тревожно.
– Вот же нахал! – проговорил Кай с неожиданным восхищением в голосе. – Не просто запомнил, а еще и использовал против меня!
Симонов с облегчением перевел дух, но явно рано.
– Тогда поступим следующим образом, – сказал сталкер. – Ты сейчас очень тихо, на ушко, шепнешь Семену имя и, так и быть, иди хоть к Дине, хоть на все четыре стороны разом.
– У тебя уникальный слух, – заметил Влад.
– Не наглей, – фыркнул Кай, опасно сверкнув золотистыми глазами, – хотя, если ты этим удовлетворишься, то могу и выйти.
– Не надо, – проговорил тот и добавил: – Пожалуйста.
– Салага, – совершенно необидным тоном произнес Семен. – Ну, давай, делись своим секретом.
Парень вдохнул-выдохнул. В голове промелькнула дурацкая мысль назвать кого-нибудь другого, однако показалась совершенно дикой и бессмысленной. Влад придвинулся к Семену поближе и прошептал прямо ему в ухо:
– Алексей.
Имени было достаточно. Тезок у сына казначея на станции не было.
– Все. Больше не задерживаю. Дуй к этой девчонке, – сказал Кай.
Симонов вылез из палатки, но сразу не ушел, прислушался.
– Ну?.. – тихо спросил сталкер.
– Чего «ну»? – сделал вид, будто не понял, Семен.
Кай тяжело вздохнул.
– Слушай, у меня голова просто-таки раскалывается, а еще работать. Не до тайн Мадридского двора и точно не до марлезонского балета, сиречь охоты на дроздов, если переводить с французского.
– Не жульничай. Не советовал бы я разочаровывать Влада, он мальчишка с принципами и тебе, между прочим, доверяет. Винт вон до сих пор страдает и не понимает, как вдруг оказался в недругах после столь продолжительного общения.
– Юношеский максимализм беспощаден, – с усмешкой проговорил Кай.
– И у меня давненько такое ощущение, будто у парня есть записная книжка для хранения всяких мелочей, которые люди как бы не замечают или считают неважными. Только блокнотик этот – в голове.
– Просто неоценимая способность для того, кто ищет всякую людскую шваль среди нормальных жителей станций, – заметил Кай. – А ты, дозорный, не так и прост. Не мое дело, разумеется, но чем наверху занимался?
– Нынче какая разница? – покачал головой Семен. – А что? Больно умный?
– Да вот… – Кай усмехнулся. – Построение речи простецкое, а слова, иной раз в ней проскальзывающие, – совсем нет.
– Ты тоже далеко не босяк с окраины.
– Мне и не нужно казаться «своим парнем».
Семен покачал головой и признался:
– А я родом из Одессы. Если помнишь, перед Катаклизмом все бывшие республики лихорадило, вот родители и перебрались в Москву. Школу уже в столице заканчивал, потом универ…
– Ясно, – произнес Кай и вновь тяжело вздохнул. – Извини за допрос и спасибо, я как-то слегка расклеился и чуть не отошел от собственных принципов.
– Значит, вторая часть марлезонского балета.
– Между прочим, в нем шестнадцать частей, если мы возьмемся отыгрывать их все, кто-нибудь может и не дожить до финала. Очень надеюсь, что не из нашей троицы. Давай сделаем проще.
– Давай, – согласился Семен.
– Я точно так же шепну тебе в ухо свое предположение. От тебя требуется лишь кивнуть, если мы с Владом думаем об одном и том же, или качнуть головой, если нет. Зато и парня не обманем, и блуждать, будто слепые мышата в лабиринте, прекратим. Мы здесь все же не в занимательную головоломку играем. Сколько людей пропало…
– И Молчанов в том числе, – мрачно сказал Семен. – Знаешь, мы ж десять лет приятельствовали и бродили по одним станциям, в дозоры и походы – везде вместе…
– Не трави душу. Ну, идет? Как думаешь, не обидит парня эдакая моя хитрость?
– Он, по-твоему, придурок, что ли?
– Как раз наоборот – это-то и пугает.
Симонов улыбнулся. Так и подмывало вернуться в палатку, поглядеть, оказался ли он прав: тоже ли Кай подумал про Алексея, или нет. А еще было очень тепло и радостно от того, что с ним считались. Замечательный боевик Семен, которого очень уважали и на Нагатинской, и на самой Ганзе, и сталкер Кай, Тихая Смерть – гроза всех ублюдков и душегубов подземки, – старались не задеть его, Влада, глупые юношеские чувства! Такое отношение дорогого стоило, и он готов был в лепешку расшибиться, но разговорить Дину. Да и жизнь отдать за таких друзей точно не жаль.

Глава 17 

Вздернутый аккуратный носик распух и покраснел, под красивыми серо-голубыми глазами резко обозначились тени, да и на самих белках сосуды полопались. Темно-каштановые кудри поблекли и висели паклей. Понятно теперь, почему Дину отпустили с работы. Смотреть на нее, такую, оказалось откровенно больно. Жалость и сочувствие мешались с чем-то липким и гадким, нашептывающим дурным счастливым голосом, что вот тебя, сироту и одиночку, сознательная потеря близких миновала, и как же хорошо! А вслед за этой мыслью приходило воспоминание: о том, как смотрел из темноты туннеля на бессознательного, связанного Кая, а потом срывался с места и бежал, стоило носатому наставить на сталкера пистолет. И снова омерзительный голос шептал о том, что нельзя ни к кому привязываться и советовал внимательно посмотреть, в кого превратила себя эта несчастная девушка. Затем снова вспоминалось…
«Хватит! – мысленно осадил Влад самого себя. – Я здесь по делу!»
Он провел ладонями по лицу. Дина сидела одна в довольно просторной палатке, но дышать было трудно. Воздух казался спертым и тяжелым.
– Хорошо, что ты зашел, – проронила девушка бесцветным, дрожащим голосом. – Тебе ведь она нравилась, правда?
– Очень, – не стал кривить душой парень.
– Как и всем. И мы ведь с ней всегда вместе были, – Дина всхлипнула, – я, как подумаю, что это наш знакомый, общались между собой, гуляли, смеялись, так… так… – раздались рыдания, Влад и сам не осознал, когда девушка очутилась у него в объятиях, горько плача на его плече.
По куртке его растекалось мокрое пятно, а Дина все никак не успокаивалась. Симонов же чувствовал, что утешать ее и не нужно. Он просто прижимал ее к себе, гладил по волосам и позволял выплакаться, и точно сломал бы нос любому, кто увидел бы в его действиях намерение подкатить к убитой горем девчонке.
Кажется, прошла вечность, когда Дина отстранилась и взглянула на него в упор.
– Спасибо, – губы дрогнули, как и голос, но новой истерики не последовало. – Спасибо, что пришел, – повторила она. – И за то, что не утешал и не сочувствовал – спасибо. Тем более, не стал подбадривать – спасибо-спасибо-спасибо!
– Дин… – Влад взял ее за руку и слегка сжал тонкие пальцы, мимолетно удивляясь, насколько они кажутся маленькими и хрупкими – совсем как у ребенка. – Не нужно.
– Да я… – она вздохнула свободнее. – Просто удивительно. Ко мне кто только не приходил уже. С мамой Маши мы вдвоем прорыдали, наверное, с час, но вот остальные… с чем только не лезли. Одна… дрянь, даже выдала, что я, мол, теперь стану считаться первой красавицей станции и, типа, это повод для радости и гордости. Слышал?! Машу убили, а я радоваться и гордиться должна. И чем?! Титулом «мисс Нагатинская»! Тьфу! Вот ведь скотина! Свинья малолетняя!
Парень не спрашивал, кто это мог быть. Да ему и не требовалось. Он хотел узнать конкретно про Марию и Алексея. Где-то очень тихо, в уголке сознания его настойчиво стыдила совесть, ведь если бы не дело, он вряд ли сюда пришел бы. Однако Влад гнал ее и усмирял искренним желанием отыскать убийцу и наказать за содеянное.
– Я понимаю, мы с вами – младшими – плохо обходились, – продолжала Дина. – Ты, пожалуйста, зла не держи. Особенно на нее, ладно?
– И в мыслях не было.
– Маша очень веселая была и… легкая – наверное, самое лучшее слово, и… отзывчивая. Мне однажды мальчик один глянулся, но тот, разумеется, прежде Машу увидел. Так она специально ему отказала, даже говорить лишний раз не хотела.
– А ей самой? – осторожно поинтересовался Влад. – Неужели никто не нравился?
– Рядом с ней много парней крутилось. Несколько таких красавцев: боевиков-дозорных, с которыми хоть сейчас в другой конец метро уйдешь, и ни разу не пожалеешь, – вздохнула Дина. – А глянулся ей Алексей. Не знаю, почему. Поставить он себя умеет, конечно, разговаривает грамотно, может любую беседу поддержать – этого не отнимешь. Однако мне его рожа всегда казалась отвратительной. Бровей и ресниц, считай, нет вообще – редкие, короткие и белесые. И глаза… как посмотрит, то хоть стой хоть падай – одно слово, рыба холодная. Мы его даже временами селедкой промеж себя звали. Была до Катаклизма, ее солили. И вот… в общем, мы как представили – открываешь банку с рассолом, а там рыба мертвая, и глядит на тебя неподвижным глазом… брр…
Парень тоже скривился, подумав, что после такого рассказа ни за какие блага мира есть эту самую селедку не стал бы. Разве что с голоду умирал бы. Но с голодухи люди даже крыс ели и не морщились, у некоторых совсем уже одичавших доходило и до каннибализма.
– А Маше Алексей действительно нравился, она с ним единственным ходила в туннели гулять. У нас ведь здесь укромных мест нет, все на виду.
Влад кивнул, очень стараясь выглядеть отрешенно-спокойным и ни в коем случае не выдать своей заинтересованности.
– Только ты не подумай чего. Они просто беседовали. Самое большее – целовались. Маша… она не такая. Слышишь? Не как Клава, которая считает не зазорным жить с Винтом, а в его отсутствие – еще с кем-нибудь… ой! – и она, мгновенно умолкнув, прикрыла рот ладонью. – Это не моя тайна, ты только не…
– Не выдам, – пообещал Симонов. – К тому же доброхотов и без меня на станции хватает, Винт давненько в курсе.
– Не понять мне этого, – вздохнула Дина, – вот совсем. Может, все дело в том, что они взрослые, им без разницы, с кем и когда?
– Не знаю, – пожал плечами Влад. – Мне, скорее всего, тоже подобного не понять. И, к счастью, на Винта с Клавой смотреть и не обязательно. Мне мама и отец Глеба больше по душе. Они ведь еще до Катаклизма познакомились.
– Это-то да… – вздохнула Дина. – И знаешь, права пословица: любовь зла – полюбишь и козла. Почему-то по закону подлости самым красивым приходится влюбляться в этих самых козлов. Видать, нормальные парни примелькались…
– Глаз замылился, – подсказал собеседник.
– Ну да. А Алексей выделялся на фоне всех остальных, вот Маша на него и запала, – произнесла девушка. – Ходили-ходили. Вроде, все хорошо у них было, общались, разговаривали, целовались украдкой, но точно определенных границ не переступали. А потом вдруг Алексей к Маше охладел. Беспричинно. И ведь не ссорились, и у Маши никого нового не появилось, и он ни на кого глаз не положил. Странно.
– Действительно, – согласился Влад, подумав, что если Алексей именно в этот момент связался с тварью, то такое поведение ничуть не удивительно: ему просто стали неинтересны все человеческие игры в любовь и ухаживания. – А Маша…
– Она очень гордая была, – сказала Дина. – Хотя переживала, конечно. Я ж рядом всегда была – видела. Но ничего, надеюсь, аукнутся этому бесцветному козлу ее слезки, локти кусать будет, гад, что не уберег и не защитил, – произнесла она, и вдруг ее пальцы, по-прежнему лежащие в руках парня, дрогнули. – А ведь знаешь… – прошептала она, – только тсс-с…
Симонов кивнул и чуть сильнее сжал пальцы девушки, подбадривая.
– Я тут подумала… а ведь Алексей был единственным, с кем Маша ходила в туннель. Она до жути боялась темноты. Ей постоянно чудилось, будто кто-то смотрит в затылок. Мы и на работу с ней вместе всегда шли, и с работы. И после расставания с Алексеем она точно ни с кем на свидание туда не отправилась бы, да еще после появления… ну, вот этого всего… землеройки, о которой другой сталкер сказал.
Влад вновь кивнул.
– А с Алексеем пошла бы? – спросил он, внимательно глядя Дине в глаза. Они сказали все за нее раньше, чем девушка проронила:
– Да. С Алексеем пошла бы непременно.
Они умолкли, и неясно, сколько длилось вновь растекшееся между ними молчание – уже уютное, а не душное, как раньше. Каждый из них думал о своем, но при этом находиться рядом казалось правильно и легко.
Тишину прорезал звук, которым на Нагатинской отмечали смену «вечера» «ночью». После него тушили почти до полной мглы аварийное освещение, и пусть не устанавливали комендантского часа, перемещаться по станции и мешать отдыхать жителям считалось неприличным.
«Ничего, – подумал парень. – Я ведь теперь умею ходить бесшумно».
Он отстранился. Дина улыбнулась благодарно.
– Задержался я как-то.
– Угу, – кивнула Дина. – Никогда не думала, что именно ты окажешься моим спасителем, – произнесла она и, ухватив Влада за плечи, резко придвинулась.
Губы обожгло. Никогда Влад не думал, будто его первый в жизни поцелуй окажется таким: почти отчаянным и горьким, потрясающим до глубины души, но вовсе не от вспыхнувшего желания близости, а чего-то иного – благодарности и освобождения. Удивительно, но разговор, затевавшийся вовсе не ради нее самой, помог Дине пережить утрату и жить дальше.
От неожиданности и удивления губы словно одеревенели, и парень стиснул их, разумом понимая, что может обидеть девушку, пытаясь заставить себя расслабиться хоть немного и терпя в этом неудачу.
Поцелуй завершился столь же внезапно, как и начался. Дина отстранилась, перестала сжимать его плечи и с улыбкой сказала:
– Иди.
Симонов кивнул и улыбнулся, а затем полез вон из палатки. В груди ворочалось легкое сожаление. Наверное, он все же дурак: увлекся Марией и не увидел в ее тени Дину… Даниилу – имя-то какое волшебное! А теперь уже не судьба – все скоро кончится.
«Скоро закончится», – повторил внутренний голос, только почему-то не было в нем ничего от того, который обычно звучал в голове Влада, и Кая он тоже не напоминал, а был неприятным и дребезжащим, мерзко растягивающим слова.
Темнота после хотя и скудно, но все же освещенной палатки казалась почти непроглядной. Пришлось немного постоять, привыкая. Дина жила практически в центре станции, чуть ближе к северному туннелю. Соседи ее тоже жгли лампы, но уже готовились ко сну. Следовало спешить, если он не собирался продвигаться наощупь.
«Кажется, пора обзаводиться новыми привычками, – подумал парень. – Ни шагу со станции безоружным – раз. Без фонаря и не думать покидать палатку – два».
Он шел, стараясь двигаться как можно тише. Вскоре палатки слева и справа отступили, и можно было уже не таиться. Света стало совсем мало, но здесь Влад уже не боялся налететь на чье-нибудь жилище. Он, вероятно, мог бы дойти, закрыв глаза.
Внезапно очередное воспоминание обрушилось на него. Они как раз возвращались из дозора – втроем, как обычно, ходили – он, Миха и Глеб. Несмотря на приключившуюся с Владом паническую атаку (как он тогда думал), на станцию они двигались повеселевшими и приятно уставшими. Об инциденте было забыто – если не навсегда, то хотя бы на время. Каждый видел в ближайшем будущем еду и глубокий сон. И, само собой, Симонов напрочь забыл про окрик Глеба: «Эй, Лех, а я думал, ты на Тульскую со всеми ушел».
«Как видишь, нет», – недоброжелательно отозвался тогда сын казначея. И внезапно все части головоломки, которые Влад с Каем и Семеном вертели так и эдак, встали на свои места.
Алексей ходил с первой группой! Он единственный выжил и вернулся на станцию – незаметно, никому ничего не рассказав.
Теперь ясно! Абсолютно понятно все! Именно он и есть симбионт и убийца Марии!
Легкий ветерок тронул волосы на затылке. Влад еще успел удивиться, откуда он взялся на Нагатинской. Движения воздуха порой зарождались в туннелях, но никак не на самих станциях. Откуда бы?..
Однако в следующее мгновение этот вопрос перестал его волновать, как и все остальные. Боли он не ощутил или, вернее, не осознал. Платформа покачнулась и ушла из-под ног, но тьма успела его поймать.

Часть II   

Глава 1 

– Подходи-налетай!
Толстый усатый дядька с черными блестящими глазами продавал кругляши колбасы, улыбался и выглядел довольным жизнью. На станции – удивительно чистенькой, светлой, блестящей мрамором и серой плиткой на полу – он казался одновременно и чем-то чужеродным, и правильным. Рядом с ним расположились продавцы курток из свиной кожи. В отдалении, постелив на пол брезент, два челнока споро раскладывали всякую кухонную утварь: чайники, кружки, котелки, кастрюли и миски. Между привычных жестянок попадалась керамика, которой в метро практически не пользовались из-за неудобства и хрупкости. Такую чашку не кинешь в рюкзак, отправляясь в поход по туннелям.
Память подкинула очередное воспоминание из детства: маленькую квадратную комнатушку смотрителя станции. Красная ткань занавешивала одну из стен. На второй висел старый выцветший ковер. Полосатая потертая дорожка тянулась от двери до стола. За столом, покрытым клеенчатой скатеркой, разлинованной синими полосами на равные квадраты, в которых располагался то самовар, то связка баранок, то пирожок, сидел Василий Петрович. У заместителя начальника Фрунзенской имелась старинная фарфоровая посуда, которой он очень дорожил и любовно именовал сервизом: три красных блюдца с золотой окантовкой по краю и четыре чашки – тоже красные, в белый горошек, с почти облезшей позолоченной каймой по кромке. Сервиз Василий Петрович доставал только для особых, очень уважаемых гостей, и каждый мальчишка на станции мечтал, что когда-нибудь обязательно удостоится подобной чести.
– Ярмарка! Ярмарка! – весело орал кто-то, но, сколько бы Влад ни вертел головой, выискивая взглядом крикуна, отыскать так и не смог.
Станция, если не считать торговцев и самого Симонова, казалась безлюдной. Создавалось впечатление, будто здесь никогда не разжигали костров и никто не селился. Но почему тогда она была столь хорошо освещена?
– Все метро нынче – одна сплошная ярмарка, – неожиданно произнесли совсем близко. – Ярмарка уродов.
Парень тотчас обернулся, но рядом с ним никого не оказалось, только пожилая женщина раскладывала на брезенте какие-то квадратные ломти.
– Испробуешь, милый? – обратилась она к Владу.
– А это что? – с удивлением спросил тот.
– Хлебушко. Неужто не признал?
Симонов взглянул на женщину в еще большем недоумении. Со времен Катаклизма неоткуда в метро было взяться хлебу, разве что сталкерам удавалось найти муку.
Люди откатились назад настолько, что, кажется, дальше просто некуда.
– Русскому человеку без хлеба нельзя, – заметил, вторя его мыслям, сидящий рядом с женщиной старичок. – Он – пища духовная и генетическая. Испокон веков!
– Как так?
– А вот так. На земле издревле существует четыре культуры, основополагающие для человеческих рас, – принялся разглагольствовать старичок, польщенный вниманием.
«Существует, а не существовало!» – сразу отметил для себя Влад, но перебивать не стал.
– Хлеб – это у нас, – продолжал старичок. – Рис – у азиатов. Кукуруза – на континенте, противоположном нашему. Бананы – на юге. Все они, конечно, имеют дикие аналоги, но те несъедобны, по большому счету. И хоть вырастить эти культуры стоило неимоверного труда, а все равно люди корячились. А теперь – все. Нет больше жизни на земле.
«И даже если правы отчаянные оптимисты, из уст в уста передающие слухи, принесенные сталкерами – о спадающем уровне радиации наверху, о скорой возможности выйти на поверхность, – как нам заново возрождать утерянное?.. – подумал парень. – И это не считая расплодившихся на земле тварей. Если вспомнить многочисленные сказки о драконах, не окажется ли, что человечество уже однажды… или, возможно, даже несколько раз загоняло себя под землю, а затем упорно выгрызало место для существования под солнцем? Чем те огнедышащие огромные ящеры, по сути, отличались от тварей, изменившихся из-за радиации? Среди них ведь и летучие встречаются. Не исключено, что лет через десять, двадцать, полсотни или даже полтора века некто в костюме химзащиты станет сражаться с такой тварью, а в легендах следующих поколений его назовут рыцарем в сияющих доспехах, побеждающим дракона, и, возможно, изобразят на гербе возрожденного города?..»
– Нет больше жизни на земле… – повторил старичок, вроде и серьезно, но смеясь глазами и довольно щурясь, словно прочитал мысли, роящиеся в голове Симонова, и обрадовался им.
– Как – нет?! – возмущенно произнес тот. – Есть: и на земле, и под землей. Пусть жизнь и другая.
– Только кому она такая сдалась?.. – тяжело вздохнув, покряхтел черноглазый торговец.
– Мне! – Влад никогда еще не испытывал такой убежденности в своих словах.
– Так ты ж уже почти мертв, – вдруг произнесла женщина молодым и очень знакомым голосом.
Парень перевел взгляд на нее и ахнул:
– Мария?!
Она смотрела на него прямо, без обычной надменности, и улыбалась, как другу: красивая и какая-то совершенно другая, нежели прежде. Возможно, дело было в одежде, в которую она переоделась в мгновение ока (почему-то Влада подобное не удивило), а может, и еще в чем-то. Лицо Марии будто сияло изнутри ласковым теплым светом. Светлую толстую косу, отросшую едва ли не до колен, она перекинула на грудь. Платье небесного цвета очень подходило к ее глазам.
Живая, красивая, добрая… Влад помнил ее совсем иной и ни на секунду не забывал мертвое тело с заострившимися чертами и орнаментом крысиных укусов на щеках, шее, руках. Он не присутствовал на прощальном обряде, но оно и к лучшему. Какая разница, что сделали с телом – предали ли огню или похоронили каким-то еще образом, – если Мария стояла так близко, говорила с ним, улыбалась ему.
– Отведай хлебушка, и пойдем уже отсюда, – произнесла она.
– Куда? – спросил парень.
– Подальше. Я теперь свободна, ты – тоже, – Мария усмехнулась. – Ты слышал о чистилище?.. – спросила она негромко, но в груди у Влада внезапно дрогнуло, и он заставил себя дышать как можно чаще, дабы отогнать невесть откуда возникшую панику.
– Это ты про то, о котором сектанты твердят? – спросил он. Вышло резко и намного грубее, чем собирался, однако она не обиделась.
– Не совсем. Однако они не так сильно и заблуждаются. Чистилище – место, в которое попадают души, дабы очиститься или окончательно кануть во тьму, – произнесла Мария, и Симонову, который ни разу не слышал от нее подобных слов, почудилось, будто говорит кто-то другой – уж точно не племянница главы, первая красавица Нагатинской, если не всея метрополитена. – После Катаклизма поменялось и смешалось все: материальное с эфемерным, духовным… потусторонним. Реальности больше нет. Вряд ли можно сказать наверняка: живы ли те, кто находится сейчас в подземке, каждодневно выгрызая себе иллюзию существования. Я вот думаю, все они мертвы, просто их души никак не могут с этим смириться. Кому-то необходимо пережить смерть тела, а не в мгновение ока оказаться в ином мире, не так ли, Влад?
– Не… – слова застряли в горле. Паника захлестнула жаркой, удушливой волной.
Он ведь и матери с отцом не знал, можно сказать, появился из ниоткуда. А если действительно он не рождался, а возник из той самой тьмы, которой не боялся никогда, и даже наоборот – считал чем-то родным, своим бессловесным другом? Он же помнил себя отчетливо лишь с пяти лет, и уже тогда не имел родных, но заботился же о нем кто-нибудь? Младенец уж точно не выжил бы один. Или он просто забыл? Память избирательна, мозг блокирует воспоминания, способные пагубно отразиться на рассудке. Если Влад оказался свидетелем гибели родных, то его амнезия неудивительна: тяжкий момент его жизни попросту стерся. Собственный разум «взял тряпку» и смахнул грязь и мерзость. А то, что кроме поистине жуткого потерялось и многое еще, – неважно. В конце концов, Симонов не замолчал надолго, как иной раз происходило с детьми, сильно чем-нибудь напуганными, не повредился рассудком и не замкнулся в себе. Это было логичным объяснением, но что если права Мария? Вдруг его неприкаянная душа слишком хотела жить и в изрядно смешавшемся мире сумела сформировать себе подобие тела – его, Влада, тела пяти лет от роду, поскольку на взрослое ее сил уже не хватило? Недаром же рассказывают о призраках в южном туннеле, о Нагорной и Чертановской с Южной, на которых черт-те что творится?..
«Есть ли смысл трепыхаться в этой иллюзии? – подумал парень, и его рука сама потянулась к одному из квадратиков. – Возможно, действительно стоило бы уйти».
Перед глазами встало усмехающееся лицо Кая. Влад обещал ему помочь, но в открывшихся обстоятельствах разве имели значение договоры? Да и кто такой сталкер, если не такая же душа, цепляющаяся за иллюзию жизни, еще и придумавшая себе миссию, убежденная в ней. Или все гораздо хуже? Ведь, если существуют души, то и еще что-то? Какие-нибудь демоны, например? Мог Кай оказаться подобным существом? С его умениями-то? Легко! Однако в таком случае и Мария вполне могла заманивать невесть куда.
Рука все тянулась и тянулась. Время застывало. Влад ощущал себя насекомым в янтаре – он видел теплые оранжево-желтые камушки с впаянными в них мушками мельком в детстве: показал один из сталкеров, спустившихся на станцию сверху. Пусть многим старые красивые вещи казались ничего не стоящими безделушками, но находились и те, кто хранил их и берег. Выживание выживанием, но человек всегда стремится к чему-то возвышенному. А тот, кто не стремится… наверное, когда-нибудь окончательно канет во тьму. И за ним явится Тихая Смерть, сталкер Кай, – то ли демон, вполне способный быть и ангелом, то ли неприкаянный дух, а возможно, обычный человек из плоти и крови, совсем такой же, как и Влад.
«Какой бред я несу!» – подумал он и неожиданно рассмеялся легко и свободно, усилием воли заставив себя остановить вконец распоясавшуюся конечность. Это его рука, в конце концов, так пусть ведет себя смирно и лежит вдоль тела, например. Или, еще лучше, сжимает автомат: так спокойнее, поскольку происходящее с каждым мигом нравится ему все меньше.
– Что же ты? – спросила Мария.
– Прости, не могу, – на этот раз слова дались легко, да и ощущение застывающего вокруг янтаря пропало окончательно и, хотелось бы надеяться, безвозвратно.
Рядом крякнул старичок – кажется, уважительно, а черноглазый и вовсе ударил себя по колену и рассмеялся в полный голос. Челноки с кухонной утварью переглянулись и что-то произнесли на чужом, совершенно непонятном языке.
– Почему? – спросила Мария. Она не сердилась, не хмурилась, больше не звала с собой, не ругала увальня, который даже проводить девушку не может. Ей, похоже, был неинтересен и ответ, но она все равно спрашивала. Не затем ли, чтобы слова прозвучали, а парень, наконец, выбрал окончательно?
– Я нашел твоего убийцу.
– Нет, не то, – ответила Мария. – Это уже неважно. Мне уж точно.
– Это Алексей, ведь так?
Она поморщилась, словно увидела неприятное и мерзкое, к которому еще и умудрилась прикоснуться.
– Не думаю, что мне стоит отвечать. Ведь ты скоро сам узнаешь… – она вздохнула. – Если, конечно, не передумаешь возвращаться.
– Мне необходимо отыскать Кая, – убежденно произнес Влад, слыша какой-то гул, но еще очень и очень далеко. – Вместе мы уничтожим тварь и…
– Агония, не больше. Имеет ли смысл дергаться, если бабочка уже попала в паутину? – сказал старичок и крякнул. – Сдохнуть-то проще.
– Сдохнуть проще всегда, а вот я, пожалуй, еще немного потрепыхаюсь! – неожиданно для самого себя разозлился Симонов.
Гул нарастал и нарастал, казалось, он одновременно шел отовсюду. Влад завертел головой. На станции не было ни колонн, ни арок. Лишь справа и слева поднимались вверх эскалаторы. Широкая платформа находилась посередине, над ней раскинулся потолочный свод, в самой высокой части которого пролегала полоса ярчайшего белого сияния.
– Что это за станция? – перебирая мысленно древние фотографии, которые в детстве видел на Фрунзенской, спросил парень. Он знал не так уж и много подобных. Библиотека имени Ленина и Тульская тоже относились к так называемым односводчатым станциям мелкого заложения, однако светильники на них располагались совершенно иначе. Да и сиял ли над ним именно светильник?..
– Конечная! – со смешком ответили ему челноки на чистейшем русском и продолжили балаболить на своем странном и удивительном наречии. Влад даже не удивился этому, пораженный настигшей его догадкой.
Наверное, он слишком внимательно смотрел на эту светящуюся полосу наверху. Глаза приспособились к свету точно так же, как и к тьме ранее, и теперь тот более не казался ослепляющим, не был он и ярко-белым, а голубоватым, с то там, то здесь мелькающими облачками.
– Это же небо! – вырвалось у Симонова, но страха он отчего-то не почувствовал, а ведь следовало. Хотя бы потому, что теперь он, как и все люди, находящиеся на станции, заражен. И странно, почему по-прежнему стоит под этими лучами, глядит в ясный солнечный день и не сгорает, не слепнет, не бежит отсюда в ближайший туннель.
«Следует увести их отсюда!» – пронеслась в голове заполошная мысль. Влад посмотрел на Марию.
– Нам это не нужно, – произнесла она. – Я не хочу обратно во тьму чистилища.
– Не поможет, – вторил ей старичок.
– Потому что вы все мертвы, – очень спокойно сказал парень. – Но я ведь – нет.
– Пока нет, – заметил черноглазый. – Кстати, мертвы, отнюдь не все.
Влад было открыл рот, но не успел произнести ни слова. С двух противоположных сторон раздался резкий гудок, заставивший все внутри буквально подпрыгнуть и перевернуться несколько раз. Сердце затрепетало и забилось вначале в пятках, затем – в горле. Яркий свет внезапно ударил из правого туннеля. Запоздав всего на мгновение, абсолютно такой же луч метнулся из левого. А затем, под стук колес и вой, на станцию одновременно вынеслись два серо-голубых поезда, сверкая металлом гладких боков и синими полосами на них.
«Синяя стрела», – прочел парень. Только как-то очень странно выглядели буквы. Удавалось рассмотреть то одну, то другую. Написание, может, и знакомое, а сложить их вместе не выходило. Однако он точно знал, что на боку вагона написано именно «Синяя стрела», и никак иначе.
– Но этого не может быть… – прошептал он.
– Еще как может, – захихикал старичок. – Каждые две с половиной минуты.
– Катаклизм унес слишком многих, – сказала Мария. – Потому и предоставлены души в чистилище сами себе, пока «Синие стрелы» без перерывов отвозят пассажиров на конечную станцию.
– Каждые две с половиной минуты, – повторил старичок и поднялся, вмиг оказавшись человеком слегка за тридцать, высоким и худым, с длинными красивыми руками и пальцами музыканта. Глаза цвета вороненой стали глянули прямо, вынули душу, разглядели ее, вертя так и эдак, но, удовлетворившись увиденным, вложили обратно в тело и оставили в покое. Мужчина тряхнул иссиня-черными волосами и, насмешливо хмыкнув, сказал:
– Ну, попытайся, если так угодно.
Симонов кивнул машинально, так и не поняв, о чем говорит этот человек, теперь одетый совершенно иначе, чем раньше: в водолазку болотного цвета и черные узкие брюки. Ботинки с узкими мысами – в таких не побегаешь по туннелям! – сверкали на солнце. Только теперь Влад осознал, что полоса ясного неба расширяется!
– Две с половиной минуты, – в третий раз произнес бывший старичок низким красивым голосом с едва слышной хрипотцой, и Влад вздрогнул. Огромная силища, природу которой точно не вышло бы определить или осознать, сквозила в обертонах, играла на неслышимых обычному уху звуковых частотах и потешалась над глупым человечком, мало на что способным, но упрямым. Вот именно упрямство вмиг помолодевшему старичку и нравилось. На мгновение парню подумалось: «А с человеком ли я говорю?..» Однако в следующее мгновение, видать, сообразив, что толку от него не слишком много, мужчина указал в сторону и велел: – Смотри!
Влад не заметил их вначале, но теперь отчетливо видел электронные часы над туннелем. Повернув голову, он убедился – точно такие же находились и над противоположным. На них истекали те самые две с половиной минуты. В тот миг, когда отсчет остановился на нуле, поезда синхронно встали.
– Осторожно, двери открываются, – разнеслось по станции.
Двери, действительно, раскрылись, и из них повалили люди: молодые и старые, но совсем не похожие на тех, кого Симонов привык видеть вокруг. Они словно вышли из совсем иного времени и метро: спокойные, гордые, ничего не боящиеся, чувствующие себя хозяевами положения. На мужчину, Марию, Влада, черноглазого продавца колбасы и челноков они даже не смотрели. Словно и не видели. На них оглянулась лишь девочка лет четырех в коротком розовом платье и с огромными белыми бантами на голове, которую вела за руку стройная высокая женщина в синей узкой юбке. Женщина поразила Влада. Но вовсе не этой юбкой удивительно яркого цвета, светло-желтой блузкой с коротким рукавом или высокой прической, в которую заколола светлые волосы. На ее ногах были желтые лакированные туфли на невообразимо высоком и тонком каблуке. Он с ужасом представлял, как на таком можно ходить даже по ровным, до блеска отчищенным плиткам станции, не говоря уж о туннелях. Впрочем, создавалось впечатление, что эти пассажиры в них никогда и не были, разве что сидя в вагонах скоростных поездов.
– Смотри, ма! Какие странные, – девочка ткнула пухлым пальчиком в сторону челноков.
– Не стоит обращать на них внимания, – ответила молодая женщина, охватив мимолетным взглядом всю компанию целиком. – Эти, сидящие на полу, – бомжи.
– А кто такие бомжи? – спросила девочка.
– Те, кто не любил ходить в детский сад, плохо учился и не слушался родителей, – ответила женщина. Кажется, она говорила еще что-то, но парень уже не расслышал – слишком уж быстро мать и дочь прошли, спеша к заработавшим эскалаторам.
Некоторое время он тупо смотрел им вслед, пока Мария не сказала, завладевая его вниманием:
– Пойдем? Нам пора.
Она, оказывается, совершенно не отличалась от остальных пассажиров: ухоженная, с чисто вымытыми волосами (потому они и казались светлее). И на ногах у нее были не сапоги, а маленькие и аккуратные бежевые туфельки.
– Я… не хочу, – ответил ей Влад.
– Наконец-то, – похвалила она. – Я уж думала, не выберешь, – и отступила, а затем, развернувшись, заспешила к эскалатору.
Бывший старичок тронул его за локоть. Влад повернулся к нему и тотчас отшатнулся, еще не поняв, почему испугался. Темный взгляд снова вынимал из него душу, но подобное больше не тревожило, беспокоило совершенно иное. Внимательно глядя ему в лицо, рассчитывая понять хоть что-нибудь из случившегося, парень проронил:
– Зачем?
Ведь ясно же: все происходит на самом деле, хоть и не наяву. И не просто так ему показали Конечную станцию. Или вовсе не в знании дело, а в решении? Только его Влад уже принял, и отступать не собирался.
– Выбрал – молодец, но я не стану ради тебя одного держать время до бесконечности, – сказал тот и демонстративно, оголив запястье, глянул на часы – старинные и очень красивые, механические, с темно-синим циферблатом, на котором выделялись только двенадцать, три, шесть и девять, остальные цифры указывались серебряными рисками. Стрелки тоже были серебряными, как и корпус, и браслет. Над ним на бледной коже красовалась татуировка: черный змей оплетал руку и кусал себя за хвост.
Симонов поднял взгляд, намереваясь спросить. Точно такую же татуировку он видел на руке Кая. Однако мужчина зло и весело посмотрел на него и сверкнул глазами, и на этот раз в том точно не был виноват шальной лучик, отразившийся от какой-нибудь глянцевой поверхности.
– Лучше поспеши, – и бросил черноглазому: – Проследи за ним, Серый.
– Давай-давай, – тотчас подхватился тот, цапнув Влада за локоть и швырнув к центру платформы, где неожиданно возникла палатка. Она казалась чем-то чужеродным на этой станции, неправильным, причем сразу и для этого странного мира, и для реальности. Вначале Влад никак не мог понять, что же именно в ней не так, и лишь потом увидел небольшие разноцветные звездочки, пришитые к обычному брезенту, и цветные ленты над входом.
«Зачем? Кому это понадобилось?» – размышлял парень, пока Серый не подтолкнул его в спину и не проорал возле самого уха:
– Ходу давай!
Почти все пассажиры ушли к эскалаторам, потому два бегущих человека в видавшем лучшую жизнь камуфляже, да еще и с оружием, никого не напугали. Серый чуть ли не пинками гнал Влада к палатке, повторяя: – Давай-давай, поторопись.
– Кто это? – едва не задыхаясь, все же спросил тот.
– Много будешь знать – скоро состаришься.
С этими словами они нырнули внутрь. Влад – первым, Серый – чуть погодя, прикрывая от яркого света, показавшегося невыносимым даже сквозь плотно закрытые веки, и пребольно наподдав локтем под лопатку.
Парень стиснул зубы, но не удержался от стона.
– Вот ведь глиста живучая, – прошипели над ним, растягивая слова. – Я уж думал, прибил. И не приказать, чтобы сам полз… скотина малолетняя.
Конечная станция словно бы отдалилась, но не стала менее яркой, как многие сны и кошмары до нее. Влад помнил все до самой мелкой детали и мог слово в слово повторить разговоры. Они не были бредом! Но и явью – тоже. А вот тащивший его куда-то по темному туннелю Алексей являлся самой что ни на есть неприятной реальностью, и противопоставить ему Симонов пока не мог ничего.

Глава 2 

Тяжелые шаги и шуршание гулко отдавались в темноте туннеля. Алексей явно нервничал и ругался так, как никогда не позволял себе на станции, луч фонаря в его руке метался из стороны в сторону. Беседовать с ним не хотелось, Влад молчал. Вспоминался Кай и то, как он заговорил кривоногого, да и носатый отвечал ему, пока не свихнулся окончательно. Вот только Симонов точно не сумел бы так. Сын казначея уж скорее вырубил бы его снова, чем начал посвящать в свои планы. Терять сознание вновь не хотелось, несмотря на что-то очень неприятное, ожидающее впереди.
– Ну ничего, – пропыхтел Алексей, – недолго осталось.
«Привычка разговаривать с самим собой распространена у смельчаков, решающихся в одиночку вступить во тьму подземки. Людям сложно в почти полном информационном вакууме, и они пытаются вытеснить его хотя бы звуком собственного голоса», – объяснял когда-то Винт. Сам он и на станции порой бурчал чего-то под нос.
Кай в их первую встречу насвистывал мелодию, чем-то неуловимо напоминавшую звучание туннеля, открывшееся Владу перед нахождением мертвой Марии. Вот и сын казначея начал говорить сам, без каких-либо наводящих вопросов. Симонову осталось лишь слушать, запоминать и в бессильной злобе кусать губы. Увы, ни вывернуться из рук врага, ни убить либо обезвредить Алексея он не мог: руки и ноги были надежно скручены проволокой, а в теле поселилась чудовищная слабость. Очень хотелось прикрыть глаза, ускользнуть в очередное видение, в котором точно не будет черноты, тошноты и головной боли. Парень держался, не позволяя себе отключиться. Холод и сырость, проникая сквозь ткань комбинезона, наверняка, местами уже превратившуюся в лохмотья, помогали ему в этом. Алексей тащил его, как придется: то волок, подхватив под мышки, то за ноги, спиной по полу.
«Рельсы-рельсы, шпалы-шпалы», – невольно вспомнилась детская считалочка. В том, что они отклонились от основного туннеля, имелись свои плюсы: железнодорожных путей на полу не было. Владу хоть и доставалось от неровностей и камней, но с постоянным битьем о бетон и металл подобное, разумеется, не шло ни в какое сравнение.
– Почему же мне так не везет? – проговорил сын казначея, цедя слова сквозь зубы. – Вроде ж немного народу на станции, а неподдающихся – уйма.
«Неподдающиеся – это те, кто обладает иммунитетом к ментальному воздействию», – догадался Симонов, а Алексей тем временем принялся перечислять:
– Сталкеры, что один, что второй: к ним и приближаться-то стремно. Этот… прости хосподи, дозорный… Маша…
Он умолк на пару мгновений, прислушиваясь к невесть откуда возникшему звуку: то ли свисту, то ли шепоту. Если б Влад и сам его не расслышал, решил бы, будто сын казначея окончательно поплыл мозгами.
«Впрочем, мог и двинуться на почве возникновения симбиотической связи», – решил парень, поскольку Хрящ-младший умудрился различить в неясных звуках слова и даже ответить на них.
– Я не хотел, – сказал он, словно оправдываясь. – Маша мне нравилась. Я желал, чтобы она стала, как я. Ну… не такая же, но близко. Она слушалась меня, но на самом деле обманывала!
Симонов стиснул зубы, однако это, казалось бы, совершенно обычное действие стоило ему головокружения и подступившей к горлу дурноты.
– Не хотел… Не хотел… Не хотел… – повторял тем временем Алексей, как заведенный. – Я привел бы ее в логово. У нас тоже было бы потомство.
«Наверное, действительно не хотел, – подумал Влад. – В его понимании, разумеется: все же камень взял и ударил ее по затылку, раскроив череп. Но скармливать тело кровожадной твари он не стал. Или землеройка попросту не жрет трупы?.. Хотя нет, жрет. Алексей же не знал, жив я или нет, но тащил все равно. А как это: когда жрут заживо, а ты ничего не можешь сделать? Больно? Ну, это само собой. Но и странно ведь, – мысли и вопросы роились в паникующем сознании. С их помощью парень пытался избавиться от полной безнадежности и волнами накатывающего страха. Вот только ответов все равно не было. – Окажись я мертвым, он мог просто кинуть меня где-нибудь в темноте. Крысы добрались бы быстро. Однако теперь точно тащит к твари. Или все же нет?..»
– Пошла в туннель не из-за приказа. Решила, что это очередное свидание, – бормотал сын казначея. – Я не хотел!.. Случайно вышло… Баба! Идиотка! Курица безмозглая!
– Не смей! – выкрикнул Симонов (вернее, ему так показалось, на самом деле он лишь полузадушенно просипел), и тотчас подавился и закашлялся. Хрящ-младший церемониться с ним не собирался: даже останавливаться не стал, пнул ногой, вышибая из легких воздух и вновь отправляя в беспамятство.
Неясно, сколько прошло времени, когда парень снова различил бессвязное бормотание.
– Не хотел, не хотел, не хотел…
Наконец, Алексей остановился. Туннель в этом месте расширялся. Стены отступали друг от друга метров на пять. Потолок нависал настолько низко, что до него удалось бы дотронуться попросту вытянув руку. Из зева плотной мглы, в которую кутался туннель впереди, тянуло мерзостно-сладковатым и удушливым. От вони, казалось, на затылке принялись шевелиться волосы.
«А может, и действительно шевелятся, – подумал Влад. – Человек, хоть и порядком облысевшее, но животное, и волосы у него вполне способны встать дыбом. Боже, что за чушь?..»
Он боялся и очень не хотел умирать. Однако одновременно парнем овладела апатия. Он никак не мог поверить, будто все происходит именно с ним, а не с кем-то другим, и в Алексея – симбионта и убийцу – до конца поверить не мог.
В следующий миг по ушам ударил низкий гул, и Симонов не выдержал, застонал.
– Проняло? – ехидно похихикав, поинтересовался Хрящ-младший. – Это по твою душу Она торопится. Истинная богиня, пришедшая из Феликого Общекосма!
– Ого, как тебе башню снесло, – проговорил Влад, морщась от того, насколько тихо и слабо звучит его голос. – Даже букву «в» перестал выговаривать. И с каких же пор ты подался в сектанты?
– Фу… – Алексей скривился. – Не путай меня с сектантами, пропагандирующими никчемные сказочки о вседержителе в сверкающих одеждах. У меня с ними нет ничего общего.
– Разумеется, – прошипел Симонов. – Можно по-всякому относиться к сектантам, но людей тварям в жертвы они, вроде бы, не приносят.
– Зато души – сколько угодно, – парировал сын казначея. – Но ты же настолько слаб умишком, что не в состоянии понять истинную суть! Ты считаешь, Она – мутант, пожирающий людей.
– А разве нет?
– На самом деле Она – божество. И вовсе не уничтожает, а собирает.
– Кого? Души в своей утробе? – усмехнулся Влад и с облегчением понял, что голос больше не срывается и звучит почти нормально.
– Как ни удивительно, но ты прав, – глядя на него свысока, проронил Алексей и присел на корточки, направив свет фонаря в лицо парня. Тот отвернулся от яркого, слепящего света и прикрыл глаза. – Только вкладываешь в слова неправильный смысл. Она не пожирает, а спасает!
– От жизни?..
– От этого бессмысленного существования, от тьмы, вечной гнили и сырости подземелий, от гари, от гнусности и омерзения. И я – истинный апостол Ее.
– А почему не сразу соправитель? – удивился Влад.
– Не дорос еще.
– Надо же! Самокритика, великая и беспощадная, – дерзить и насмехаться, глядя в белесое ненавистное лицо, становилось веселее с каждым словом. Симонов даже начал получать странное извращенное удовольствие от беседы. Вряд ли он мог бы переубедить Алексея. От них обоих уже не зависело ничего, так почему бы не скрасить последние минуты жизни словесной баталией?.. – Зато твоя мания величия давно доросла.
– Но я работаю над этим, – словно не расслышав последней реплики Влада, ответил Хрящ-младший.
– Не сомневаюсь!
Симонову начало казаться, будто все происходящее – плохой розыгрыш. Сейчас из тьмы выпрыгнет Миха с дурацким выкриком «Сюрприз!», и все закончится. Вероятно, это было ничем иным, как защитной реакцией. Наверное, большинство жертв убийц и маньяков тоже до конца не верят в собственное бессилие.
– Ты ведь ничего не знаешь, – пробормотал Алексей.
– О чем?
– Обо всем!
– Я знаю, что ничего не знаю? – хмыкнул Влад. – Ну да, мне рассказывали. Умный дядечка был.
– Ты думаешь, почему Катаклизм произошел? – спросил сын казначея, придвигаясь ближе.
– Кто ж его знает? – ответил парень. – Да и какая нынче разница? Ну, не поделили что-то люди промеж собой, может, погорячились, или случайная ошибка произошла. И полетели ракеты на города и веси: наши – на их, их – на наши.
– Самому-то не смешно? – поморщился Алексей, явно не удовлетворенный ответом.
– А у тебя какая версия? – спросил Влад. Не для того, чтобы отсрочить свою участь, просто стало интересно.
– Она пришла, – с триумфом в голосе сказал Хрящ-младший, и весь интерес у Симонова мгновенно пропал.
– Ну, разумеется. Кто о чем, а вшивый – о бане.
– Не стоит о грустном, малявка, – проронил Алексей серьезно. – Ты даже не представляешь, что такое настоящая баня.
– Можно подумать, ты в курсе. Так значит, Катаклизм устроила эта самая «она», теперь жрущая людей во имя добра и света?
– Не устроила! Она просто пришла, а люди хотели уничтожить Ее, но промахнулись.
– Настолько удачно, что попали по столицам собственных стран, многонаселенным городам, электростанциям и прочим завоеваниям своей цивилизации, попутно порушив все экосистемы на планете? – Влад хихикнул и поймал себя на начинающейся истерике. Не таким уж веселым был разговор, но хотелось ржать в голос и захлебываться хохотом. – Сам разве не слышишь, какой бред несешь? – спросил он, постаравшись все же взять себя в руки.
Он не помнил, кто именно рассказывал ему о необходимости говорить с незнакомцами и душегубами. Вроде, убивать сложнее того, с кем беседуешь. Хотя, имелись бы силы и оружие, Симонов точно не постеснялся бы скосить очередью Алексея, а потом еще и сделать пару контрольных выстрелов в голову – чисто на всякий случай.
– Это истинное знание, – упрекнул тот. – Ты просто не можешь принять его. И вообще, должен испытывать благодарность: если бы не Она и не я, колупаться бы тебе в грязище и вечной тьме.
– Ученье – свет, а мгла кромешная – друг молодежи, – все же рассмеялся Влад, припомнив присказку седого старика, учившего его когда-то в далеком детстве алфавиту и складыванию букв в слова. – Я знаю лишь, что ничего не знаю, – повторил он. – А в случае с тобой – и не желаю знать. Живи со своей «феликой» истиной. И даже если не я остановлю тебя на этом пути, то обязательно найдется тот, кто остановит. И хорошо бы, поскорее.
«Вышло пафосно, – заметил он про себя, – но и черт бы с ним».
Сын казначея вздохнул, словно пленник не оправдал его надежд, поднялся и исчез во тьме, бросив на прощание одно-единственное слово:
– Сдохни!
Фонарь он унес с собой, оставив Симонова в полной темноте. С одной стороны, плохо: мгла подступила вплотную, казалась плотной и непроглядной. Глаза все никак не могли к ней приноровиться. Но с другой стороны, было бы гораздо более изысканным издевательством, подари ему Алексей источник света. Ведь тогда, в сущности, ничего не изменилось бы, но Влад чувствовал бы себя еще более уязвимым, прекрасно зная, что ничего не видит в то время, когда сам находится на виду.
«Впрочем, – подумал он, – не стоит обольщаться, а уж врать самому себе – вообще последнее дело. Тьма вряд ли способна укрыть. Землеройка прекрасно отыщет еду по запаху».
Словно в ответ на его мысли, раздалось шуршание – звук на пределе слышимости, парень даже не понял, откуда он шел. Вслед за ним заскреблось, и очень четко представились длинные черные когти, царапающие по камню. Владу тотчас стало жарко, а по спине потек холодный пот.
«А есть ли у землеройки когти вообще? – попытался он успокоить себя очередным вопросом. – Ну, бред же! Зачем ей специально шебуршиться и царапать камень? Не меня же она решила с ума свести, правильно? Эдак, действительно, можно поверить в разумность этого существа… пришелицы из далеких миров, побери ее, лярву, Бездна! Стоп. Алексей звал ее в женском роде. Он же упоминал и потомство! – в груди оборвалось. Влад охнул и глотнул ртом отвратительного вонючего воздуха, даже не ощутив его жуткого вкуса. – Вот же некстати… Нужно выбраться! Предупредить!.. Но как?..»
Мысли метались в голове, а тело сотрясала нервная дрожь, ведь холода не ощущалось. Симонов по-прежнему был спутан по рукам и ногам, к тому же проволока – не ремень и не веревка: ни растянуть, ни перетереть ее не выйдет. Значит, теперь точно все – не выкарабкаться. Сидеть и ждать конца.
Гул возник в голове, в ушах, затопил пространство вокруг – и не понять, звучал ли он в действительности, или только мерещился. Из носа потекла теплая жидкость с металлическим привкусом. Наверное, сосуд лопнул – после случившегося не удивительно, только не вовремя: кровь усилит запах.
«Словно она и так тебя не найдет», – подумал парень. В этот момент что-то коснулось его ноги, и он заорал.

Глава 3 

Наверное, его услышали на ближайших станциях, а то и дальше, только какой смысл, если некому спасти? Нет больше героев, рискующих собой, услышав мольбу о помощи. Нынче крики воспринимаются людьми, как и прочими неразумными тварями, сигналом об опасности и поводом замереть на месте. Кай мог бы прийти, но вряд ли он вдруг оказался бы в туннеле. Ему самому требовался отдых.
Голос пропал, хотя Влад готов был продолжить орать. Видимо, сорвал. Или твари надоело слушать верещащую в ужасе добычу, и она внушила что-нибудь, воздействовав не на разум, а сразу на тело.
– Вот почему бы тебе не приползти, когда мы в засаде сидели, а? – прошептал он. – Недостаточно тихо было, да? Я ж тебе поперек глотки встану… я вообще ядовитый!
Тварь, разумеется, не отвечала, дышала горячо и зловонно где-то очень близко, скрываясь за непроницаемым пологом тьмы. Мерзкое, липкое, обжигающее упало на колено. Парень дернулся и вскрикнул, почти тотчас сообразив, что это всего лишь слюна, не кислота даже, и на самом деле никто пока не начал его жрать. Даже слегка неловко стало. Ему же, в конце концов, не больно, только очень страшно.
Пожалуй, увидь он тварь воочию, стало бы полегче. Неизвестность – вот где кроется самый ужас. Человеческое воображение населяют существа, которым в подметки не годятся монстры, созданные природой. Симонов же по-прежнему оставался слеп и мог лишь воображать, что происходит вокруг.
– Почему ты медлишь?.. – он и радовался этому, и злился, и уже готовился признать разумность зверюги, которая, не иначе, издевалась над ним, играла, будто кошка с полузадушенным крысенком. – Хочешь вселить надежду? С такой приправой жрать вкуснее?
Гул, шепот, шорох, свист на грани ультра– и инфразвука – все накатило на него внезапно и сразу, казалось, еще чуть-чуть – и расколется череп. Либо тварь пыталась общаться, либо подчинить, либо преследовала еще какую-то цель, совершенно неясную Владу. В тот момент, когда он решил, что больше не выдержит, он снова оказался в тишине.
– Ах ты… – Симонов едва не обозвал землеройку самкой собаки, и, уже не пытаясь подавить нервную реакцию на происходящее, громогласно заржал.
Он захлебывался хохотом, глаза начали слезиться, щеки горели, но останавливаться он не собирался. Какой смысл, если так и так – не жилец? Лучше уж смеяться, чем орать и молить о пощаде – вот это уж точно ни к чему, унизительно, мерзко, да и кого звать на помощь? Не монстра же этого, чтоб его разорвало уже!
Он смеялся и тогда, когда услышал странный свист – очень знакомый. Смеялся, прозевав пару хлопков. Когда полилось на ноги что-то теплое – все равно хохотал, хоть и беззвучно.
Тихие, быстрые шаги; разогнавший темень неяркий свет; горячие руки, подхватившие под мышки, отволокшие на пару шагов и пристроившие у стены в сидячем положении; звонкая, обжигающая пощечина – и все прекратилось. Парень нервно икнул. В губы уткнулся край фляги, пребольно надавив и стукнув по зубам. Пару глотков он сделал от неожиданности, остальные – уже более-менее осмысленно, вначале не ощущая никакого вкуса, а потом – легкую кислинку, вязкую пряность и еще что-то, сейчас не опознаваемое. Он как-то спрашивал у Кая, чай ли это. Тот отмахнулся и сказал: «Нынче все – чай, но не обязательно из грибов».
«А из чего?» – удивился Влад.
«Да так, – усмехнулся сталкер. – Корешки всякие… есть, знаешь ли, культуры, которым свет не требуется».
Может быть, соврал, а может, и нет.
– Успокоился?
Кай спрашивал не впервые, но понял смысл короткого вопроса Симонов лишь сейчас, кивнул. Голова закружилась, а взгляд с лица сталкера самопроизвольно соскользнул на тушу твари – огромную, покрытую серой щетиной. Землеройка вылитая, только большая, и на морде – хобот.
– Не циклись, – посоветовал Кай и достал нож.
– Затупишь.
Сталкер качнул головой и, взяв нож обратным хватом, раскрыл незаметную крышку на рукояти, под которой пряталось приспособление, напоминающее кусачки.
– Нашел, из-за чего переживать, – вздохнул он и принялся перекусывать проволоку.
– Она точно мертва?.. – спросил Влад, растирая запястья, пока Кай освобождал его ноги.
– По-твоему, можно жить с простреленной башкой? – хмыкнул тот. Голос звучал более благосклонно, чем раньше. Видимо, готовность парня к беседе, пусть и о сущей ерунде, сталкеру пришлась по душе.
– Я вряд ли смог бы, но и она – не человек…
– Не человек, но млекопитающее. Насколько, конечно, я разбираюсь в биологии.
Взгляд снова и снова возвращался к туше землеройки. Влад честно пытался разглядывать Кая или пол и стены, терявшиеся в полумраке. Внезапно он уловил какое-то движение:
– Кай!
– Тсс-с… чего всполошился?
– Обернись! Хвост! Он двигается! – голос дрожал, в нем снова звучали истерические ноты, тряслись губы и руки, и за свое поведение было даже почти не стыдно.
Сталкер тихо выругался и, поднявшись, окинул тушу критическим взглядом. На подрагивающий кончик хвоста он наступил каблуком.
– Ты хотя бы слышал о науке, которую я только-только назвал? – недовольно произнес он.
– Я…
– Ясно. А про посмертные судороги знаешь? – поинтересовался Кай и сухо проинформировал, словно зачитывая из старого учебника, изданного до Катаклизма: – Происходит спазм как скелетной, так и гладкой мускулатуры. По этой причине практически всегда смерть сопровождается непроизвольными мочеиспусканием, дефекацией и семяизвержением, так как сфинктеры парализуются часто ранее, нежели мышечные группы, заведующие перистальтическими движениями.
– Твою ж мать! – парня хватило на то, чтобы отвернуться к стене. Живот скрутило, показалось, желудок поднялся к горлу, и парня чуть не стошнило. По щекам снова потекли слезы.
– Так-то лучше.
Сколько это продолжалось, Влад не знал, но когда сумел выпрямиться и отползти, ощущал лишь звон в ушах и опустошенность.
– Полегчало? – отрешенно спросил Кай.
– Да пошел ты, – огрызнулся Симонов, но как-то вяло и совершенно не зло. Головокружение отступило, слабости тоже не чувствовалось. – Откуда я знаю? Вдруг у нее дублирующая нервная система?
– Ага, – усмехнулся его спаситель. – В хвосте. Однако… чтобы ты больше не сомневался, – он засунул руку в карман куртки и вытащил очень маленький пистолет – черный, с коротким дулом, в сравнении с которым рукоять выглядела массивной и громоздкой. Глушителя на пистолете не имелось, а это означало…
– Погоди! – воскликнул Влад.
Два хлопка навсегда остановили агонию твари. Одна пуля пробила шею, вторая – основание хвоста.
– Вообще-то, ты прав, – заметил ему сталкер. – От разнообразной мерзости, полезшей после Катаклизма, можно ожидать любых сюрпризов. – Считаешь, этого достаточно, или отпилить ей голову? Пожалуй, моим ножичком подобное проблематично, но чтобы уж наверняка…
– Кай… – позвал парень. – Не пугай меня, пожалуйста.
– Ладно. Не буду, – устало проговорил тот, подошел к Владу, уселся рядом прямо на пол, соприкасаясь с ним плечом. – Ты тоже извини, боялся, что не успею.
– Ты следил за мной? – поинтересовался Симонов. – Не просто же так оказался здесь.
– Не совсем. После того, как ты ушел, Семен тоже засобирался: какие-то дела у него появились с техниками. Честно говоря, я решил, будто он за тобой пойдет, просто говорить не хочет. Потому я с чистой совестью завалился спать.
– И как же тогда?..
– Сон плохой приснился, – признался его собеседник после некоторых раздумий. – Из тех, к которым непременно стоит прислушаться, ну, я и пошел. А уж как услышал нехарактерную для позднего часа возню, подобрал оружие – и ходу в тоннель. Казначейский сынок, признаться, так шумел, что я вас потерять и не боялся, жаль, пристрелить его не вышло даже из бесшумного «Вула»: тварь непременно ощутила бы смерть симбионта и тогда могла напасть на тебя сразу.
– Или снова скрыться, – заметил Влад.
– А вот это вряд ли. И ты зря считаешь меня монстром, я и стрелять-то сразу опасался, чтобы не зацепить тебя. Уже потом, когда смех услышал, сообразил, где ты приблизительно находишься и сориентировался по слуху. Алексея на станции возьмем – тоже мне проблема. Главное, здесь обошлось.
– Угу, – кивнул парень. – Я вовсе не думаю о тебе плохо. С чего бы?..
– С того, что наверняка ты решил, будто для меня важнее убить тварь, нежели выручить тебя.
– Я точно не… – начал Влад, но решил не оправдываться, а попросту сменить тему: – И как отличить обыкновенный кошмар от вещего? А «Вул» – это пистолет такой?
– Миномет, – фыркнул Кай. – Как про пистолет догадался? Это ж тайна великая!
Ну да, вопрос был откровенно глупый, Кай имел полное право ерничать.
– Пистолет специальный самозарядный, он же «Вул», был принят на вооружение в тысяча девятьсот восемьдесят третьем году, – сказал сталкер и вынул из кармана свою «игрушку». – Обеспечивает бесшумную и беспламенную стрельбу на дальность до пятидесяти метров, ну а габариты ты сам видел: очень удобен и незаметен. Калибр, кстати, семь шестьдесят два. Чудо-юдо советского образца, до сих пор работающее. Порой незаменимое.
– Здорово.
– Ага. Что же касается снов… так просто и не ответишь. Общими фразами, разве только, вроде: «как увидишь, поймешь». И это не отговорка, а действительно так. У каждого же и разум, и опыт собственный, а значит и крючочки, за которые цепляет подсознание, сугубо индивидуальны. Я, например, всегда общаюсь с одним человеком, которого ни разу не встречал наяву. А еще сновидения очень яркие, запоминаются во всех подробностях, в отличие от обычных.
Симонов вздрогнул. Всего с секунду он размышлял, стоит ли рассказывать, а потом признался:
– Когда Алексей меня ударил, я видел нечто очень похожее. Станция «Конечная»; небо над ней… не знаю, как умудрился понять, что это оно. Я ведь никогда наверх не поднимался. А еще Марию и… он сначала старым был, а потом помолодел. И на запястье у него – такая же татуировка, как у тебя…
– Тихо, – прервал его откровения Кай. – Не нужно такие сны пересказывать. Они – только твои, лишь для тебя предназначены.
– Что означает змея, кусающая собственный хвост? – спросил Влад.
Собеседник мог рассердиться и послать его или просто отшутиться, однако он почему-то произнес абсолютно серьезно:
– Бесконечность, вечность, цикличность – уроборос. Только не тот математический символ – перевернутая восьмерка, – известный всем и каждому, а более древний. Ящер, стоявший у истоков сотворения сущего, повелитель гибели, рождения и возрождения – всего, лежащего за гранью материального мира. Знак того, что смерть – лишь один из этапов, переход, но не прекращение жизни совсем. Уроборос известен у всех древних народов и во всех культурах.
Парень снова вздрогнул, вспомнив, какую именно функцию выполняла станция «Конечная». В состоянии, в котором он тогда пребывал, ничто не ужасало, но теперь, здесь и сейчас, ему, чудом избежавшему гибели, стало не по себе. Кай же рассказами о древнем символе лишь подливал масло в огонь.
– Страшно?.. – спросил тот, словно прочитав его мысли.
– Не особенно, но… тревожит, – признал Влад.
– Это очень даже хорошо. Тревога, замешанная на опасности, придает жизни пикантности, делает ее менее пресной и в тысячу раз привлекательнее, – сказал Кай и поднялся, протянув ему руку и буквально поставив на ноги. – Тихо-тихо. Не падай. Как видишь, тварь оживать не собирается, засим считаю миссию выполненной.
– Ура, – пробормотал парень, судорожно вцепившись в его плечо. Его спаситель стоял спокойно, позволяя ему привыкнуть к вертикальному положению, помогать не лез, за что Влад чувствовал себя благодарным вдвойне.
– Ты как? Отдохнул? – спросил Кай, когда головокружение, наконец, отступило, а ноги перестали подгибаться.
– Да. Порядок.
– Тогда пошли.
Они покинули закуток, бросив мертвую тварь, как есть. Сил на уничтожение тела не было, да и способов реализации этого – тоже.
– Надо будет сюда ребят с огнеметом, – сказал Кай. – Я потом их отведу… – и тотчас замолчал, прислушиваясь.
– Помогите… – донеслось приглушенно, но довольно отчетливо.

Глава 4 

Когда-то Влад нафантазировал себе загоны для свиней, в которых сидели загипнотизированные тварью люди. Хорошо, никому не рассказал об этих выдумках, а то сейчас стало бы стыдно.
Кай подкрутил ручку на фонаре, увеличивая яркость. Перед глазами предстал большой зал или даже пещера. Вряд ли удалось бы сказать наверняка: природа или метростроевцы приложили руку к его созданию. По площади он был сравним со станцией, стены терялись в темноте, потолок – тоже. Возможно, они проникли в Д-6 или в одно из старинных заброшенных технических депо, или даже в древние катакомбы, о которых рассказывают шепотом у костров. Парень шумно выдохнул. Он точно не был готов к тому, чтобы стать первооткрывателем нового мира подземки, – и имеющегося пока хватало с лихвой.
Ровный пол под ногами резко уходил вниз и образовывал большую, практически идеально круглую яму диаметром шагов в пять и глубиной приблизительно в три метра. В похожую, но гораздо меньшей величины ухнул недавно сам Симонов, спасаясь от безумия, накрывшего их патруль. Выбрался он только благодаря своему врожденному неприятию зова и, конечно же, Каю.
Люди, находящиеся в яме, стояли и сидели, тупо смотря перед собой. На лицах у всех застыли жутковатые улыбки, щеки были бледны до серости. Сердце замирало от одной лишь мысли о том, что и он мог бы так же…
– Пойдем дальше, – беря его за руку и отводя от ямы, сказал его спутник. – Если не пришли в себя после смерти твари, то мы им уже ничем не поможем.
– Но нельзя же их так оставить?! – от руки сталкера шел самый настоящий жар, он поддерживал и заражал спокойной уверенностью, отпугивал заполошные мысли и не ко времени и не к месту зашевелившееся чувство вины. Алексей кичился своей инаковостью, он и с тварью-то договорился, поскольку не желал быть равным среди равных. Симонов же испытывал сейчас самый настоящий стыд: он оказался особенным, и при этом практически ничем не отличался от людей в яме. Маленький дефект в мозгу, случайная или вызванная последствиями Катаклизма мутация – и вот он не поддается зову ментального хищника. Однако делает ли это его лучше? В яме, наверняка, каждый второй, если не первый, гораздо умнее, смелее, интереснее его!
Свою руку Влад все же отдернул. Кай посмотрел на нее, затем – прямо ему в глаза и снова, практически насильно, переплел их пальцы.
– Совесть мучает? – спросил он участливо. – Это хорошо. Значит, имеется. Толк со временем выйдет.
– Куда выйдет? – ляпнул парень, потом сообразил, какую глупость выдал, помотал головой и поправился: – Почему ты так думаешь?
– Мало ли по метро ходит людей необычных? Кто-то с духами общается, замечу, без всякого употребления наркотических веществ. Другие магами себя кличут. Предсказателей развелось… – Кай усмехнулся и покачал головой. – А еще больше народу туннели слушают и… действительно чего-то в них чуют. Впрочем, я утрирую: сам же верю в разного рода вещи, которые большинство сочтет сущей ерундой. Однако большинство этих людей с так называемым даром борются за лучшее место у костров, славу, влияние, разговаривают, дышат и вообще живут только для себя одних. Они могут помочь, порой даже от чистого сердца, но, в общем и целом, нет им дела до окружающих: человечков всяких и их новых сообществ. А ты вот сейчас идешь: с лица спал, бледнее мертвеца, взгляд безумный – аж корежит. У меня волосы по всему телу дыбом стоят и шевелятся. Ощущение, будто рядом этакий энергетический еж, выставивший иглы.
– Ты смеешься, да? – Влад снова попробовал вырваться. В душе действительно поднималось нечто темное, злое, распускалось цветком черного огня, пожирало изнутри… – Пусти…
– Ну уж нет! Потому что я сам проходил через подобное. Сейчас главное для тебя – выжить, самого себя не съесть поедом, и вот тогда… не знаю, в кого ты переродишься, но всяко не в тварь вроде сына казначея. Смысл плакать по тем, кто уже мертв? Надо помогать живым.
– Надо, – согласился Влад, прежде чем понял, что произнес.
– Значит, хватит рефлексировать. Нас кто-то позвал, – напомнил Кай и продолжил прерванный путь, таща за собой парня, крепко сжимая его руку и не намереваясь выпускать ни на мгновение.
Вторая яма сначала показалась пустой и очень большой. У самой ближней стены в неверном синем свете белели чьи-то кости. Влад не собирался всматриваться, но взгляд так и притягивался к ним.
– Почему ямы?..
– А как иначе? Самое для твари удобное: она же копает. К тому же у нее наличествует хобот. Ты муравьеда когда-нибудь видел? Способ питания невероятно схож.
Симонов не успел ответить: послышался легкий шорох, словно с одной из стенок ямы осыпалась земля.
– Тсс-с… – Кай вручил ему фонарь, а сам, скинув с плеч сверток с оружием и рюкзак, выудил из него небольшой цилиндрик с массивной рукоятью то ли из резины, то ли из пластика. – Влад, хватит страдать. Глаза закрой. И не только веками, но и руками. Сейчас вспыхнет.
Прежде чем крепко-накрепко зажмуриться и спрятать лицо в ладонях – Кай просто так предупреждать не стал бы – парень успел увидеть мелькнувшее в неверном свете лезвие ножа.
– Разумные есть?! – крикнул его спутник. – Глаза прикройте!
Влад зачем-то еще и дыхание задержал. Даже сквозь пальцы полыхнуло так, словно прямо взглянул на резко включившуюся ртутную лампу. По щекам потекло теплое. Послышался вой и мат. Плечо крепко сжали горячие пальцы, встряхнули, и Влад кое-как разлепил слипшиеся от слез веки.
Кай тоже моргал и утирал слезы. Зато фонарь освещал яму целиком – огромную, круглую. У противоположной стены грязно ругались человек тридцать. В потоке междометий и нецензурных выражений Влад внезапно уловил вполне осознанное, выданное знакомым голосом:
– Не-а, ребят… это не глюк. Никакое сумасшествие и мутанты на подобную жесть просто неспособны.
– Много ты знаешь про сумасшествие и мутантов, – хмыкнул Кай.
– А тебе, говнюк, я буду чистить физиономию долго и целенаправленно, понял?!
– Более чем, – голос Кая буквально лучился смехом. Симонов стоял позади него, но был уверен, что и золотистые глаза сталкера сейчас смеются.
– Только спустись!
– Лучше все же, если ты поднимешься, – сказал сталкер. – Это будет разумнее. Могу и руку дать. И, между прочим, я предупреждал. Не прятались бы – и светить не пришлось бы.
– Да тут у многих, знаешь ли… нервы, – буркнул говоривший, и парень наконец-то сообразил, кто это.
– Саш… – он притормозил на уменьшительном имени, которым дозорного звали Кириллыч, Тыртыш и многие сослуживцы, включая Семена, но никто из так называемых «салаг». – Александр… – и запнулся на отчестве, которого ему так никто и не удосужился сообщить. – Молчанов! – зато фамилия сама прыгнула на язык.
– Влад?! Ты?.. – тотчас сменил тон пленник ямы. – Мы думали, тебя съели первым, а еще… – он перевел дух и произнес. – Прости, виноват. В голове – каша, но я ведь помню, как ты предупреждал…
– Пустое… – горло перехватило, а глаза защипало, и было это уже вовсе не реакцией на резкий свет, который с каждой секундой становился менее ярким и болезненным. Тени начали понемногу сгущаться, но до изначальной тьмы еще было далеко.
– Я, само собой, не рвусь прерывать счастливую встречу друзей-однополчан, тем паче мне тут обещали морду начистить, – язвительно произнес Кай. – Однако не пора ли вам уже вылезать? Или вы с ямой сроднились?
– Все же следовало бы для профилактики, – проворчал Молчанов и первым принял протянутую ему руку.
Симонов не остался в стороне и помог, чем сумел. Людей оказалось много: не только те, кто шел в их патруле, но и из предыдущих групп – тварь действительно делала запасы и предпочитала жрать живых. Измотанные голодом и жаждой, еле держащиеся на ногах люди смотрели на спасителей диковато, но радостно. Кого-то выносили на руках, и сердце сжималось от одной мысли о том, что ничего на самом деле не окончено: их еще нужно довести до Нагатинской, никого не потеряв по дороге.
И все же это была победа! Победа, от которой сердце заходилось в ликовании, а эйфория текла по жилам.
– Ну, бей, раз так охота, – явно потешаясь и чуть ли не светясь изнутри от той же эйфории, предложил Кай, подходя к Молчанову. Влад было напрягся, однако дозорный лишь рассмеялся, сгребая неожиданного спасителя в крепкие объятия. Сталкер сдавленно охнул, кажется, даже кости хрустнули.
– Алексей, упоминая о землеройке, говорил «она», – все же заметил Симонов, блуждая взглядом вокруг и давя неожиданно возникшее беспокойство. Вроде бы, все было прекрасно, но подозрения нет-нет, а закрадывались. – И упоминал про потомство.
– Да, я слышал, – подтвердил Кай. – Симбионт всегда в точности знает, с кем общается.
– Это вы о ком? – спросил Молчанов. – О казначейском выкормыше? Еще тот ублюдок, конечно, но чтобы пособник твари… – он цокнул языком.
– А не он ли пожелал вам доброго пути? – поинтересовался Кай, и командир тихо выругался.
– Он подходил к своему приятелю, Женьке. Мне пару слов буркнул, хоть убей, не помню, каких, – признался он. – Может, и еще кому-нибудь. Ты, Влад, уже позже подошел, вот и не поехал крышей, видимо.
– Да нет, здесь индивидуальные особенности, – проронил Кай и распорядился: – Мне нужны добровольцы для исследования этого крысиного гнезда.
Таковые нашлись: восемь мужчин и семь женщин – пусть и измотанных, но держащихся лучше других. Скорее всего, они были попросту более упрямыми и обозленными: на тварь, случившееся, самих себя, поддавшихся зову. Кай немедленно поделил их на три группы, первую возглавил сам. На Симонова зыркнул, безмолвно приказывая оставаться рядом.
Приплод твари находился в самой дальней яме, у каменной стены: три безволосых, крупных комка, сильно напоминавших молочных поросят, но гораздо большего размера.
«Как хорошо, что продолжать исследование ям решились не все, да и другим группам явно повезло», – подумал Влад, а вот следующее свое предположение высказал вслух:
– Значит, где-то должен шастать и самец?
– Если землеройка не являлась гермафродитом, то да, – ответил Кай. – Но полагаю, он не находится поблизости. Самка ушла от него как можно дальше, иначе была велика вероятность обнаружения гнезда и сжирания этой гадости, – он даже зубами скрипнул.
– Надо их непременно уничтожить, – послышался уверенный женский голос.
– Это само собой, – буркнул Молчанов, подняв автомат.
Оружие они нашли недалеко от ямы, сваленное неровной кучей. Вероятно, сами покидали, считая, будто вышли на станцию.
– Да, непременно, – ответил Кай и позвал: – Эй, парень, ты с тваренышами сроднился?
Влад, наверное, и не разглядел бы сидевшего на полу, прислонясь к стене спиной, обнимавшего колени Женьку. Тот слегка раскачивался и выглядел умалишенным.
– Ты его знаешь? – спросил Кай, обращаясь к Симонову. Тот кивнул, вышел вперед и позвал:
– Женьк?..
Тот повернул голову – мгновенно и очень резко. Даже показалось, будто совершенно несвойственным человеку движением, но в том, конечно же, повинны были тени и излишне живое воображение.
– Это ты? – спросил Володин совершенно спокойно и каким-то абсолютно чужим, несвойственным ему тоном.
– Я, – подтвердил Влад, хотя и не поручился бы в том, что именно его спрашивает Женька.
– Значит, тварь подохла, и это хорошо, – сказал тот, вставая, и, подойдя к краю ямы, протянул руку: – Помогите выбраться.
Тотчас появилась мысль о каком-то подвохе, неправильном поведении, интонациях и даже самом голосе – более глубоком и сильном, совершенно не подходящем наркоману Женьке. Да и никогда не смотрел тот на Симонова так: пронизывающе, словно мысли читая, со спокойной уверенностью и кроющейся на дне черных зрачков холодной убежденностью. Влад дал себе мысленного пинка и ухватил Володина за руку. Кай помог и, скорее всего, без его участия парень точно никого не вытащил бы, скорее уж свалился бы в ту же яму.
Стоило Женьке оказаться наверху, он тотчас осел на пол. Ноги его не держали, но взгляд горел все той же решимостью и холодной ненавистью.
– Какая все же тварь… – процедил он.
– Землеройка? Да, – согласился Молчанов, тоже глядя на него с подозрением. – Первостатейная.
– Да нет… Дружок мой бывший, – выплюнул Володин. – Это же он… и с первой группой ходил, и с несколькими людьми из второй беседовал. Все похвалялся, будто заделался сверхчеловеком… супермен, чтоб его.
– Он рассказывал? – удивился Кай.
– Мне – да. Говорил, хочет побратимом сделать или типа того. А я считал, будто у него совсем мозги от поганок зачервивели. Их же нужно по-особому готовить, тогда и вреда не будет, а… – и он махнул рукой. – После случившегося никакие поганки не помогут, и с Нагатинской я уйду, не переживайте. На юг подамся. Лишним там не буду.
Вокруг образовалась тишина. Никто не смел сказать ни слова, сочувствия на лицах Влад не рассмотрел, но и неприятия с брезгливостью – тоже. Кажется, все понимали, что перед ними – совсем иной человек: то ли Женька тронулся рассудком, но как-то правильно, то ли прятал свою натуру очень и очень глубоко. Таким он нравился Владу несказанно больше прежнего. Холодная уверенность в голосе завораживала, а уж контраст с прежним Женькой-нариком с Добрынинской оказался потрясающим.
– Ладно, поднимайся уже, – сказал Молчанов, наклоняясь и пристраивая худую Женькину руку на свои плечи. – Потом поговорим: и о тварях, и о походах на юг. Сталкер… – обратился он к Каю.
– Идите, – разрешил тот. – Все свободны. Уничтожать детей, когда они – зло во плоти, – моя работа, а не ваша. Возвращайтесь к яме и ждите. Фонаря надолго не хватит.
Его послушались беспрекословно. Люди были только рады убраться подальше. Все, но не Симонов. Он решил остаться, даже если погонят. Не применит же Кай к нему силу? Или может? Не возникало сомнений, что способен, но вот посчитает ли необходимым?
– Это не то зрелище, на которое стоит глазеть, – заметил сталкер. – Просто часть работы.
– Не уйду, – упрямо заявил Влад и, тотчас стушевавшись, буркнул: – Не потому, что ненавижу тварей или еще чего, а… не должен, ты ведь…
– Ясно, – прервал его Кай. – Я понял. Ты молодец. Спасибо, – и перетянув руку чистым платком, выуженным из кармана, прицелился. Симонов до этого и не замечал, что он ранен.
Автомат был Каю явно не столь удобен, как винтовка, но та отточенная небрежность, с которой он обращался с оружием, говорила о немалом опыте.
– Что у тебя с рукой?..
– Ничего особенного, – бросил тот и надавил на спусковой крючок, поливая тваренышей сталью, буквально изничтожая их голые розовато-серые тела. И не было в его действиях никакой ненависти или триумфа, лишь спокойное понимание необходимости подобных действий.
«А еще, – подумал парень, – он не просто так назвал тваренышей детьми. Кай действительно так считает. Пусть это – иная форма жизни, хищная, враждебная людям, но суть-то не меняется».
Он тоже не испытывал ни ненависти, ни удовлетворения. Потому что в тот день, когда человеку начинает нравиться убивать – все равно, себе ли подобных или иных существ, – в его теле рождается тварь. Понимание было очень ярким. Наверное, его следовало назвать не иначе как откровением. Однако говорить о нем хоть с кем-то точно не следовало. Даже с Каем. Особенно с Каем!
Стрельба прекратилась. В яме растеклось кровавое месиво, и Влад спешно отвел взгляд. Странно, что его не стошнило. Видимо, сил для этого не было: ни физических, ни моральных. Мелькнула лишь мысль, что если бы Молчанов принялся стрелять сам, а Кай не заметил Женьку, то тот тоже превратился бы в жижу. Впрочем, и это как-то поблекло, стало неважным.
– Идем. Скоро основной свет погаснет, – проронил Кай.
– Почему? Фонарь неисправен? – спросил Симонов отрешенно. – Правда, его впору назвать прожектором.
– Исправен, – Кай устало провел рукой по глазам и потер переносицу. – Просто очень необычный механизм, я его иногда зову световой пушкой, хотя размеры ты сам видел: скажут – не поверишь.
– Да уж.
– В основе работы – химическая реакция. На крови.
– Чего только не бывает… – устало протянул Влад.
Они дошли до остальных. Две другие группы уже находились здесь. Ничего интересного они больше не обнаружили, не считая новых залежей оружия, которое решили, несмотря на усталость, нести с собой. Вызволенный из ямы техник, некогда устранявший обрыв телефонного кабеля между Нагатинской и Тульской, сокрушался о потерянном инструменте.
– Нашли твой чемоданчик, – сказал ему Симонов. – У Иваныча заберешь, – и, не слушая слов признательности, пристроился за левым плечом Кая, собираясь ни на секунду не выпускать его из поля зрения, поддерживать, тащить на себе, если придется. Сталкеру ведь недавно тоже досталось, он после пленения почти и не отдохнул. О себе же Влад даже не задумывался: голова не кружилась, ноги не спешили подогнуться. И пусть на подвиги он вряд ли был способен, дойти до станции сумеет точно.
Сам сталкер предпочел настойчивое внимание к себе никак не комментировать, но улыбнулся благодарно.
– Помогите… – услышали они, уже выходя из зала-пещеры.
Звали из первой ямы – те, кого они сочли потухшими разумом, погибшими!
– Помогите им, – то ли приказал, то ли попросил Кай, но еще раньше, чем отзвучал его голос, люди кинулись вытаскивать пришедших в себя соплеменников, подбадривать, разделять радость от освобождения, говорить-говорить-говорить.
Сам сталкер с места не сдвинулся, а Влад не отступал от него ни на шаг. Потом Кай неловко пошатнулся, откинувшись назад, оперся спиной о плечо парня, прикрывая глаза и запрокидывая голову.
– Спасибо… – произнес он едва слышно, и слово это явно предназначалось не Владу, а кому-то или чему-то, во что верил Кай или, быть может, тому странному собеседнику, явившемуся к нему во сне.
«Вряд ли мы когда-либо станем говорить на эту тему, – подумал Симонов. – И правильно».

Глава 5 

– Может, было, – проговорил Семен.
– Ага, – лениво согласился Кай.
– А может, и не было.
– Не исключаю.
Они переговаривались тихо, нисколько не мешая дремать. Их вполне удалось бы проигнорировать вообще. В палатке стоял приятный синий полумрак. Можно повернуться на другой бок и вновь скользнуть во тьму сна – теплую, мягкую и легкую на удивление. Кошмары, порожденные пережитым, долго не заставят себя ждать, но пока телу и разуму Влада было не до переживаний, они восстанавливались, и открывать глаза или шевелиться, тем более говорить, совсем не хотелось. Ну, разве только если бы на станцию напали какие-нибудь призраки или мутанты, во что он уже верил с трудом. В его восприятии туннели словно поменялись местами. Опасность шла с севера, из центра метро, а на юге… Там теперь располагалась чуть ли не земля обетованная.
И ведь Семен еще раньше заговаривал о походе на юг, да и глава упоминал о нем как об альтернативе возвращению на Добрынинскую. Еще и Женька подлил масла в огонь.
«Воистину, чужая душа – потемки. Вы чего с никчемным пацаном сотворили? Научите. Я тоже так хочу, – проговорил Семен, когда, уже после встречи и оказания помощи освобожденным, ввалился в палатку. Станция в те часы больше напоминала лазарет. Он не то чтобы долго разговаривал с Володиным, однако хватило и нескольких фраз. Едва выйдя на станцию, с трудом переставлявший ноги бывший наркоман выпрямился и стал отдавать очень правильные и четкие приказы по устройству людей. Глава, спешно прибывший к северному туннелю, только посмотрел на него дико и удивленно, затем кивнул своим мыслям, отрядил кого-то под начало Женьке и строго-настрого запретил мешать. – Посмотришь на него, послушаешь, да и уверуешь в переселение душ».
«Ну а почему бы и нет? – проговорил тогда Кай, с трудом ворочая языком и открывая один глаз. Они, стоило дойти до палатки, сразу завалились на лежаки. Симонов ощущал себя амебой. В теле поселилась такая слабость, что даже думать о движении не хотелось. – Вообще-то, есть поверье, будто души не переселяются, а возрождаются: в новом теле и с новой памятью – опыт накапливают. А аккурат после смерти припоминают все свои воплощения. Это… как с компьютерными играми, если помнишь».
Семен на это лишь фыркнул.
«Только без сохранения в определенной точке и с одной-единственной жизнью в запасе», – прибавил он.
«Вроде того, – подтвердил Кай. – Впрочем, если взять в расчет постоянные грабли и спиралеобразное развитие как жизни отдельно взятого человека, так и глобального исторического процесса, с этим можно и поспорить. Жизнь очень часто выкидывает подозрительно знакомые коленца, которые уже случались с кем-либо когда-либо, я уж про одни и те же преследующие нас неудачи не говорю: пока не сообразишь и не преодолеешь, не перейдешь, так сказать, на новый уровень, так и будешь прошибать лбом стену в шаге от распахнутой настежь двери».
«Сдается мне, ты уже заговариваешься», – заметил Семен.
«Устал, – согласился Кай. – Я в таком состоянии – та еще находка для шпиона: треплюсь да треплюсь. Правда, все больше на философские темы. Не уверен, будто они кому-либо надобны, да и тебе – навряд ли».
«Нет, отчего же? Определенно, в них что-то есть, – возразил Семен. – Только перемену, случившуюся внезапно с оболтусом и разгильдяем Женькой, твоя теория не объясняет».
«Ошибаешься, – вздохнул Кай. – Как раз наоборот. Душа ведь одна и та же, в каком бы теле ни родилась: со своими мотивациями, устремлениями, желаниями, интересами и всем накопленным за прежние воплощения опытом. Никогда не размышлял над тем, кем стал бы, если бы, например, родился в семье профессора математики? А если бандита? Или… барда, который пением и игрой на флейте зарабатывает на пропитание? Вся-то разница: память частично блокирована и разве лишь во снах пробивается. Однако оно и понятно: о каком обучении, устремлении, испытании себя на прочность может идти речь, если все уже было испытано не единожды, и даже не дважды, а сотни, если не тысячи раз? Люди – существа ленивые, пусть и любопытные. А вот если прошлые жизни забыл, начинать заново интересно».
«Однажды прилетело одному моему приятелю по макушке, – принялся рассказывать Семен. – Он, конечно, автомат держать не разучился, умом не поехал, идиотом, мычащим и слюни пускающим, тоже не стал, но всех, с кем общался ранее, забыл напрочь. Он понимал, конечно, что это, к примеру, девушка, которая ему нравилась, а это – друган закадычный (познакомились же заново), но общения не складывалось вот совсем. Чувства переменились».
«И как? – с усталой усмешкой в голосе поинтересовался Кай. – Перестал пить самогон или, наоборот, начал?»
«Да нет. Привычки у него остались один в один прежними, ничего не поменялось. Почти. Нравились блондинки, а теперь запал на брюнетку явно восточного типа, чуть против себя всю ее семью не восстановил. Очень уж папаша-кавказец пренебрежительно был настроен. Да и вел себя когда-то приятель мой отвратительно – находилось, чего припомнить, короче. Однако ж своего добился – всего парой разговоров, а отнюдь не бряцанием оружием, – сказал Семен. – Или вот имелся в нашем отряде еще один мужик, с которым приятель был на ножах. Вроде бы, зла друг другу не делали, но антипатия, как говорится, с первого взгляда и на всю жизнь. На вылазках они, конечно, скрепя сердце взаимодействовали, но если в мирное время у костра, не дай бог, спросить мнение одного и второго по любому вопросу – чуть ли не искрило».
«Подружились, что ли?» – усмехнулся Кай.
«Да вообще, – подтвердил Семен. – Не разлей вода стали».
«Бывает, – проронил сталкер. – Вдруг вспыхивающая симпатия или антипатия, неожиданные узнавания (когда с человеком точно ни разу не общался, но словно знаешь его всю жизнь), масса иных подобных вещей – те самые пробои в блокировке опыта, как я их понимаю. Возможно, они встречались прежде. И вряд ли кто-либо когда-нибудь объяснит, почему вначале вспыхнула жгучая ненависть с первого взгляда, а потом – такая же дружба».
«Но Женька ведь помнит себя прежнего, – сказал Семен. – И знаешь, похоже, сильно стесняется этого своего прошлого. Вы уже с главой и патрулем к казначею направились, не видели: парень послал за кипятком Данилу Питерского, а тот, мало что старше на десяток лет, еще и не терпит тех, кто с поганками имел дело, вот и высказал много чего. Володин с полминуты простоял, как громом пораженный, вмиг побледневший до серости, а потом очень вежливо попросил другого мужика сделать то же самое и на Данилу больше никакого внимания не обращал, будто его и не существовало. И знаешь, выглядело так, словно именно Женька его наказал. Он достаточно быстро в себя пришел, метался от одного человека к другому, перевязки накладывал, приказы отдавал, успокаивал кого-то, а Данила просто ходил за ним – дурак дураком и пустое место».
«По-хорошему, – задумчиво проговорил Кай, – этого Володина теперь занять бы чем-нибудь, требующим умственного труда и большого приложения душевных сил. В идеале – направить в помощники к станционному врачу или приставить к административной работе. Иначе он либо уйдет со станции, либо сопьется, либо измыслит авантюру, в которой с вероятностью девяносто девять процентов сломает шею».
«Думаю, глава оценил, – уверил Семен. – А если нет, то не сомневайся: у Кириллыча очень длинные руки, холодные уши, горячее сердце и давняя идея идти на юг. Я его в том, кстати, поддерживаю всеми конечностями. Если бы вы с Владом…»
«Нет, – твердо сказал сталкер. – Я – точно нет, а Влад пусть решает сам за себя. Однако сдается мне, что и он рвется в несколько другом направлении».
«Очень жаль, – вздохнул Семен. – Так вот, применительно к Женьке…»
«Боишься, как бы он через пару дней не стал прежним?» – спросил Кай.
«Типа того, – сказал Семен. – Ему по голове не прилетало, как тому моему приятелю. Вообще на ровном месте изменился».
«Ты только при нем такое не ляпни, – посоветовал Кай. – При Владе тоже не стоит. Потому что, если б ты видел ту яму, не говорил бы так».
«Многие видели», – заметил Семен.
«Точно. А теперь давай прикинем, сколько парень пережил за довольно краткий период времени: воздействие Алексея, окончательное подчинение зову твари, отключение сознания, шок по пробуждении, сидение в яме с приплодом, который, замечу, хоть и не вошел в полную силу, но ментальное воздействие, наверняка, оказывал нешуточное. Возможно, его от установления симбиотической связи спасло лишь наличие аж целых трех потенциальных партнеров-хозяев. И знаешь, не радует меня получившийся результат, я сильно беспокоюсь по поводу его способностей. Все же людей на станции – в основном зевак праздных – Женька построил с изумительной легкостью и быстротой».
«Думаешь, менталку использовал? Но тогда… – Семен запнулся. – Как бы в скором будущем его не пришлось обезвреживать».
«Не знаю, – признался Кай. – Симбионтом, даже если в нем и проснулись способности к внушению, он не является: из всех потенциальных «хозяев» сделал фарш лично я. Ведет себя практически идеально, глупостей не совершает, за старое браться не намерен. Так почему бы не оставить Женьку в покое, если действует он во благо, а не во вред?»
«Все полезно, что в рот полезло?»
«Точно».
Симонов чуть-чуть посокрушался по поводу собственной никчемности. Ведь на него тоже свалилось за день много всего, но никакого «пробоя» и, тем более, новых способностей не возникло. Обидно! С другой стороны, грех расстраиваться: Кай теперь герой всея станции Нагатинская, а то и Тульской с Добрынинской и Серпуховской, и Симонов как непосредственный помощник и участник событий – тоже. Потом он заснул окончательно и продолжения разговора не запомнил.
– Думаешь, подготовился, гаденыш? – вкрался в мысли голос Семена.
– Даже не сомневаюсь, – ответил ему Кай.
И размышления Влада вильнули в сторону, услужливо пробуждая недавние воспоминания, и встраивая в сновидение.
Стоило только выйти на станцию, как у Кая, под конец пути спотыкавшегося чуть ли не на каждой шпале, открылось второе дыхание. Вовсе не Щербин был инициатором нанесения визита в палатку казначея, а сталкер, он же потребовал в сопровождение не двоих патрульных, а четверых.
Глава согласился, хотя идея ему и не нравилась. Он предпочитал решать проблемы, связанные с администрацией станции, по возможности тихо и незаметно, без огласки и привлечения ненужного внимания, а тут – вооруженный конвой и хорошо бы, если б обошлось без применения оружия. К тому же, пусть они шли обезвреживать сына казначея, а не его самого, но на Хряща точно упала бы тень, и поползли бы слухи один гаже другого. Ведь самые неприятные, гнусные и долго перетираемые сплетни распускают, как правило, не непосредственные участники событий, а посторонние, которые услышали какой-то звон, не разобрались, где он, но додумали его причину и приукрасили результат.
Зря Щербин сокрушался по поводу запятнанной репутации казначея: та больше не имела значения и точно не могла навредить администрации станции. Труп Анатолия Борисовича Хряща они обнаружили сразу.
Казначей ничком лежал посреди палатки, раскинув руки и ноги. Тяжелая вонь нечистот висела над ним. Глава, настоявший на том, чтобы войти первым, немедленно вышел обратно на станцию. «Устраните проблему», – велел он патрульным.
«Я надеюсь, Виктор Никитич, вы не хранили здесь сбережения станции?» – поинтересовался Кай.
«Не учите ученого, – огрызнулся Щербин, но тотчас осекся. – Простите».
«Пустое», – ответил тот и умолк, ожидая ответа.
«У Хряща и своего добра хватало, – вздохнул глава, морщась. – И то, что его тайник пуст, совершенно очевидно».
«Ясно…» – вздохнул Кай и потер переносицу.
«Я многое способен понять, – сказал Щербин, – но отцеубийство…»
«До него Алексей убил свою девушку, – напомнил Кай. – И, возможно, я вас немного успокою, вряд ли он обдумывал и первое, и второе душегубство. Мария имела иммунитет к ментальному воздействию, а казначей явился не ко времени и застал сына за воровством. Вряд ли иммунитет был и у него, но довольно сильные эмоции не столь просто подавить гипнозом, особенно неопытному симбионту».
«Хрящ-старший не терпел воровства – был у него такой пунктик. Собственно, потому он и вел дела станции, я его даже не контролировал», – пояснил Виктор Никитич.
«Тогда ясно, – сказал Кай. – Значит, нашла коса на камень. Алексей, каким бы сильным симбионтом ни являлся, не сумел преодолеть психологический барьер».
«Ну, оглушил бы. Зачем было лишать жизни?!» – вдруг воскликнул глава.
«Вы просто не представляете, какую ненависть вызывают у симбионтов люди, не поддающиеся их воздействию, – произнес Кай. – Ведь на сделки с тварями способны далеко не все: только те, кто подвержен глубочайшему, на грани патологии, комплексу собственной важности. Симбионты мнят себя сверхлюдьми, мессиями, если хотите, новым витком эволюции и живым воплощением бога одновременно. Они наслаждаются всемогуществом и вседозволенностью, а тут вдруг их столь жестоко обламывают, кидают обратно на дно, ко всему остальному человечеству. Потому они и злятся: до истерик, заламывания рук и выдергивания собственных волос. И все равно им, является ли неподдавшийся родственником, знакомым или человеком, увиденным впервые. Ненависть и желание уничтожить завладевают ими полностью».
Щербин покачал головой, потом спрятал лицо в ладонях и с усилием потер.
«Прошу прощения. Анатолий Борисович был мне другом», – сказал он, хотел добавить еще что-то, но не успел.
Владу показалось, будто кто-то рядом резко хлопнул в ладоши, причем возле самого уха. Патрульный, стоявший к Каю ближе всех, вдруг покачнулся, лицо его перекосила гримаса боли, а из-под пальцев руки, которой тот зажал плечо, потекло алое. Второй тотчас выстрелил в ответ – машинально, не целясь, на звук, не опасаясь случайно задеть кого-нибудь из ни в чем не повинных жителей станции. Судя по тому, что выстрелы не повторились, – попал.
Час спустя нашли еще один труп – того самого носатого, напавшего на Кая. Никуда тот не сбежал, а пытался выполнить задание, которое дал ему Алексей в самый первый раз, или, быть может, симбионт успел повторить установку, встретившись с ним, когда возвращался на Нагатинскую, оттащив Симонова в туннель и кинув на съедение землеройке. Однако в тот момент, когда все они распластались на полу, ощетинившись дулами автоматов, заговорил-застрекотал пулемет в южном туннеле, а некто, выскочивший оттуда со всей возможной для человека прытью, громогласно заорал: «Твари! Призраки идут!!!»
Позже никто из непосредственных участников событий в южном туннеле так и не смог объяснить, кого они видели и почему открыли огонь. Кай лишь рукой махнул, буркнув что-то вроде: «Кратковременное коллективное помешательство. Вот кто бы сомневался?» – и, теперь уже откровенно навалившись на Влада, чтобы и не подумал отстать, приказал вести себя в палатку. Отсыпаться он собирался часов двенадцать, и никак не меньше.
– Вла…а…ад, – плечо сжали и слегка потрясли.
– А? Чего?.. Твари наступают?! – не понял тот спросонья, садясь и только потом осознавая, где, собственно, находится.
– Ну-ка, тихо, – потребовал Кай. – Никакого пожара не произошло, выступления в поход не предусмотрено, нападения на наши стройные ряды тоже не предвидится.
– Тогда зачем ты разбудил меня? – недовольно пробурчал парень, силясь справиться с одолевающей его зевотой. – Разве двенадцать часов истекли?
– Понятия не имею, – рассмеялся Кай. – Однако пересыпать столь же пагубно для организма, сколь и недосыпать.
– Не досыпать и пересыпать чего? – ляпнул Влад, поначалу не сообразив, о чем тот говорит.
– Вот! Реальное тому подтверждение! – пуще прежнего развеселился сталкер. – Мозги работать отказываются наотрез. Пора их занять чем-нибудь. Например, попить чаю.
– Это моя голова, и я в нее ем, – вспомнил парень древнюю шутку, имевшую хождение на Фрунзенской.
– Вроде того.
– Наше почтение сусликам, – поприветствовал Семен, влезающий в палатку. – Не, ну я уж думал, вы в спячку впали окончательно и бесповоротно.
– Ох, кто бы дал… – простонал Симонов, вызвав всеобщий хохот.

Глава 6 

У входа в северный туннель снова собралась толпа. Многие захотели проводить сталкера (а заодно и Влада) со станции. Больше всего среди них было спасенных из ям. Кай слегка хмурился, предпочитая молчать, либо, если от ответа никак не выходило отвертеться, говорил коротко и односложно. На благодарности и заверения в том, что на Нагатинской его всегда будут рады видеть и обязательно приютят, накормят, в своей палатке спать уложат и прочее-прочее-прочее, он лишь кивал. Не любил Кай подобных показных мероприятий и не верил в слова, предпочитая ни на кого заранее не рассчитывать. А возможно – но Симонов никогда бы в это не поверил, если бы Семен не рассказал, – чувствовал себя крайне неловко и не знал, как вести себя. Тем более, с главой он все вопросы решил и получил вознаграждение за спасение людей и уничтожение твари. Влад тоже ощущал неуверенность. Он покидал станцию, ставшую ему домом. Здесь у него появились настоящие друзья, недруги, просто знакомые, он многому научился. Наверное, если бы кто-нибудь подошел к нему и предложил остаться, он дал бы слабину. Но одновременно с этим парень испытывал азарт. Теперь его тянуло к неизведанным станциям, звали голоса туннелей – кровеносной системы метрополитена. Он готовился войти в них: без страха и с будоражащим предвкушением в груди. К тому же, рядом находился Кай, а ему Влад после всего пережитого доверял даже сильнее, чем самому себе.
«Кай – не такой, как Винт, с ним можно решиться подняться на поверхность», – думал он, сам шалея от подобной идеи. Еще совсем недавно он боялся и помыслить о том, чтобы повторить свой «подвиг» и в одиночку ходить по туннелям, и все попытки Винта сделать из него сталкера отвергал. И вот прошло лишь несколько дней, а словно минуло полсотни веков. Симонов стал совершенно другим – более решительным и злым, не отступившим бы перед убийством, и вместе с тем, не таким равнодушным, как раньше.
– Уходишь?..
Влад вздрогнул, услышав нежный девичий голос.
– Да, пора.
Дина стояла рядом и тоже казалась совершенно иной, не такой, как раньше. С нее будто шелухой осыпалось все лишнее, надуманное, неважное. Недавно пережитое горе изменило ее, очистило. Дух захватывало от того истинного, что теперь представало перед глазами. В нее, такую, впору было влюбиться.
– Какая же ты красавица! – не выдержав, сказал парень.
– Спасибо, – она улыбнулась и, потянувшись к нему, как тогда, в палатке, легко поцеловала в щеку. Кажется, благодарила она вовсе не за комплимент, однако Владу стало вдруг не до размышлений. Сначала жарко запылали кончики ушей, затем зарделись уши целиком, щеки и шея.
– Ты – мой герой, – рассмеялась Дина и отступила, махнув на прощание рукой.
Она ушла легко и быстро, оставив после себя легкое сожаление о том, что могло бы сложиться между ними, но теперь никогда уже не сложится. Да и ладно. Долгие проводы – лишние слезы, как любила повторять мама Глеба.
Вот, кстати, и он – друг стоял неподалеку плечом к плечу с Михой и широко улыбался. Наверняка обоих донельзя веселил и сконфуженный вид Влада, и недавний поцелуй.
– Вы оба знаете… – начал парень, но не успел закончить фразы. Его схватили в такие крепкие объятия, что застонали ребра.
– Ах… ты… Все же уходишь от нас. А как же три мушкетера? Один за всех? – протянул Миха и неожиданно хлюпнул носом.
– А мы встретимся, – пообещал Глеб. – Как по закону жанра положено: двадцать лет спустя.
– Лучше десять. Через двадцать Влад превратится в старый трухлявый пень и никому на фиг нужен не будет, – буркнул Миха. – А я и подавно…
– Договорились! – рассмеялся Симонов, хотя в горле вставал ком. – Через десять. Обещаю постараться отыскать вас обоих.
– А мы – тебя, – горячо заверил Миха.
– Потому что я из вас всех самый рассудительный, вы ведь без меня пропадете, – заметил Глеб, вызвав фырканье, дружеские тычки и новые объятия, пока не раздался тихий голос Кая, полный глумливых интонаций:
– Так значит, мужчина в сорок для вас – трухлявый пень, юноши? Хорошо, я учту, – позади него Семен демонстративно сложил руки на груди, всем видом обещая устроить салагам-дозорным какое-нибудь испытание на равных со старой гвардией.
– Упс… – проговорил Миха. – Кажись, нарвались.
Семен фыркнул и махнул рукой:
– Салаги сопливые.
Хорошо, что они вмешались, решив свернуть прощание. Без них оно могло изрядно затянуться и обернуться неизвестно чем: Миха уже чуть ли не всхлипывал, да и Влад едва держался. Все же можно сколько угодно размышлять о прелестных глазках девчонок, их стройных ножках и прочих не менее привлекательных частях тел, спорить, ругаться, подтрунивать друг над другом, но настоящая дружба, если уж она возникла, важнее всего на свете.
– До встречи, – сказал Симонов, хотя почти не верил в нее. Лишь в глубине души тлела надежда.
«А вдруг? Мало ли, как распорядится судьба?» – подбадривал он себя, бредя к входу в туннель.
Кай время от времени бросал на него непонятные взгляды, щурился и молчал. Лишь когда нагатинцы остались позади, крепко сжал плечо и, улыбнувшись, пообещал:
– Прорвемся.
Парень кивнул. Можно подумать, у них был выбор.
Взяв свою поклажу: Кай – сверток с оружием и рюкзак, Влад – старую спортивную сумку и новенький укороченный автомат из вороненой стали и с дарственной надписью «за героизм», который ему вручили нагатинцы, – они продолжили путь во тьму.
Семен пристроился рядом, сказав:
– Провожу до последнего дозора.
Стоило им преодолеть всего пару десятков метров, от стены отделилась тень.
Симонов едва не подпрыгнул от неожиданности и схватился за автомат. Наверное, лишь спокойствие Кая и Семена остановило его от необдуманных действий. Вот был бы номер, пристрели он от испуга главу!
– Задание для тебя, сталкер… вернее, просьба. Из тех, которые на станции не озвучишь, – проговорил Щербин, словно через силу, и глянул на Семена.
– Я распространяться не стану, Виктор Никитич, вы меня знаете, – заверил тот.
– Я тоже, – пискнул Влад.
– Так вот… – глава немного помолчал, словно до сих пор сомневался, правильно ли поступает, – я уже говорил, что Анатолий Борисович был мне другом.
– Я помню, – сказал Кай. – Продолжайте, Виктор Никитич.
– Сына, – сказал Щербин, – Анатолий Борисович не просто любил: обожал-баловал. Единственная память у него от жены осталась. Все ему прощал. Наверное, потому Алешка и вырос таким. Хотя, тут говорить не о чем: кто ж его знает, отчего подобное происходит? Почему один парень – нормальный, а другой – убийца. Тыртыш вот говорит: во всем виноваты гены.
– Вы чего-то хотели именно от меня, Виктор Никитич? – задал наводящий вопрос Кай.
– Я? – Щербин вздрогнул. – Да. Хотел. Толик меня наверняка не поддержал бы. Он сынишку не шлепал, даже когда следовало. Однако его нет именно из-за Алешки, и я хочу, чтобы вы лично взялись за ликвидацию Алексея Анатольевича Хряща – очень опасного убийцы и маньяка с сильными способностями к гипнозу. Вы берете подобные заказы, я знаю.
– Беру, – не стал отрицать Кай, хмурясь все сильнее.
– Вот, я здесь… – Щербин вытащил довольно объемный сверток, в котором что-то звякнуло, – собрал. Здесь три сотни патронов, я понимаю, что за ликвидацию такого опасного преступника вы берете больше, но…
– Нет, – его собеседник покачал головой. – Вы ошибаетесь, Виктор Никитич, либо принимаете меня за кого-то другого. Я не часто берусь за услуги подобного рода и, тем более, не заламываю цену. Ликвидация – всегда необходимость, а значит, и стоимость ее складывается лишь из неизбежных расходов. Я – не наемный убийца.
– Прошу, не обижайтесь. Считайте, я сам оценил голову Алексея Хряща, – заявил Щербин. – Возьмите.
– Нет, – снова покачал головой Кай. – Не возьму, поскольку это будет неверным в принципе. Вы с лихвой покрыли все мои расходы на охоту и ликвидацию твари. Симбионт же является ее порождением и должен быть уничтожен. Никаких дополнительных средств не нужно, это часть работы, если угодно.
– Но как же?.. – растерялся глава. Наверное, это был единственный случай в его жизни, когда кто-либо отказывался от аванса.
– Дело принципа, – повел плечом Кай. – Извините. К тому же, прежде чем заняться выслеживанием Алексея, я должен выполнить свою часть сделки и отвести моего помощника к Фрунзенской.
– Влад… – начал Щербин. – Ты ведь понимаешь насколько важнее устранить Алексея.
Разумеется, тот понимал и уже даже раскрыл рот, чтобы согласиться, однако Кай не позволил ему вымолвить ни слова.
– Без промедлений и проволочек, – перебив парня, сказал он. – Это было основным условием. Потому, даже если Влад решит передумать, я не отступлю и пойду к Фрунзенской все равно.
– Да… – протянул Щербин. – Сложно иметь дело с принципиальным человеком, – он взвесил мешочек на руке. – Только ведь и мне эти пульки теперь ладонь жгут, как те самые тридцать серебренников, – и, обернувшись к Симонову, сказал: – А давай я тебя премирую, а?
– Я ведь только Каю помогал… – замялся тот. – Мне автомат выдали. Новенький. Именной. И к нему – два рожка.
– А сделал ты несравнимо больше, – уперся глава. – И вообще, не перенимай чужих вредных привычек: пульки лишними не бывают.
Влад растерянно посмотрел на Кая, но тот лишь пожал плечами – решай сам, мол, не маленький уже, и я тебе не брат, не сват, не кум или прочий родич.
– Дают – бери, – посоветовал Семен. – Лишними точно не будут.
– Спасибо, – проронил парень, принимая «премиальные» и укладывая в свою сумку. И стало ему так неудобно, что уши и щеки снова запылали.
– Ну, вот и все, – с облегчением в голосе произнес Щербин. – Ни шпалы вам, ни рельса.
– К черту, – откликнулся Влад.
– Виктор Никитич, – окликнул Кай, когда глава уже повернулся, чтобы идти назад. – Позвольте совет?
– Разумеется.
– Я никогда не имел дела с административной работой на станциях, у меня иное призвание. Именно потому я не умею сводить дебет с кредитом, но чутьем ощущаю опасность.
– И что же говорит вам чутье, Кай? – Щербин весь подобрался.
– Землеройка – только начало, – произнес тот. – Не умею я объяснять ощущения, ну… уж попробую: музыка туннеля переменилась. Совсем иная мелодия звучит теперь на перегоне между станциями Тульская и Нагатинская, очень к людям недобрая. Твари ее чувствуют и скоро наводнят этот туннель, а то приползет и что-нибудь похуже них. В метро ведь многое происходит, чему объяснения нет.
– Многое, – с тяжким вздохом согласился глава. – А южный? На нас вроде как напали.
– Там я не был, врать не возьмусь, – ответил Кай.
– В южном тихо очень, – проронил Влад. – Там… пока хорошо все. Идти можно, – и сам же испугался: как бы то ловушкой не обернулось!
– Я приму к сведению, – пообещал Щербин и ушел, а они продолжили свой путь.
Дозоры миновали без приключений. Народ желал доброго пути, пожимал руки, некоторые предрекали Симонову скорое возвращение. Семен проводил их до трехсотого метра и остановился.
– Вы это главе сказали, чтобы мою идею похода на юг поддержать? – спросил он.
– Осторожней, – предупредил Кай. – Уж не собираешься ли ты обвинить меня во лжи или лоббировании твоих интересов?
– Боже меня упаси! – воскликнул Семен.
Кай рассмеялся.
– Владка, – позвал Семен, – подойди, что ли?
В следующую секунду ребра Влада снова запросили пощады.
– Сем… – пытаясь совладать с непослушным голосом, просипел он. – Спасибо тебе за все. Ты даже не представляешь, что для меня сделал. Если бы…
– А раз так, то я с тебя клятву стребую, – сказал Семен вроде бы и в шутку, да только взгляд его оставался серьезным. – Дашь?
Парень раздумывал лишь пару мгновений, затем кивнул и спросил:
– Чем поклясться?
– Это уж ты сам решай, и мне можешь не говорить, главное, исполни.
Влад снова кивнул. Наверное, разумнее было бы схитрить: поклясться чем-нибудь неважным. В этом случае, если условие придется не по душе, его удастся легко забыть. Только неправильно было бы так поступать с Семеном. Да и не потребовал бы тот неисполнимого или отвратительного. Потому Влад и выбрал самое дорогое, о котором практически ничего не помнил, но от этого клятва действительно становилась нерушимой, – родителей.
– Клянусь.
– У тебя душа сродни моей, – сказал Семен, – непоседливая, блуждающая, все стремится куда-то. Я таких людей умею разглядеть, ты уж поверь. И вот, – он перевел дух и продолжил: – Кай, раз взялся, точно доведет тебя, куда хотел: до самой Фрунзенской.
Парень согласно кивнул. Он и не сомневался в этом.
– Тот еще динозавр, я уж думал, подобные давно выродились. С эдакими-то принципами в нынешнее время выжить почти нереально, но он, как видишь, живет и здравствует. Правильный, зараза, и единственный его недостаток: первым не предложит идти вместе. Инициативу здесь именно ты проявлять обязан.
Влад никогда не умел просить: все казалось ему, будто навязывается. Семен тем временем подошел к самому главному:
– Потому поклянись, что если разочаруешься в своей Красной линии, сам к Каю подойдешь и попросишься в ученики. И обманываться не станешь, в том числе и чувством вины, замешанным на розовых соплях: мол, «дом родной», и все прочее. А то знаю я за тобой любовь к дешевой сентиментальности. Ну? Идет?
– Клянусь, – повторил Симонов.
– Вот и молодец. Теперь я за тебя почти спокоен, – и, развернув за плечи, Семен подтолкнул Влада к уже порядком заждавшемуся Каю. – Пока, сталкер.
– И тебе, – сказал тот просто, словно расставался с дозорным на пару часов, а не, возможно, навсегда.
Семен отступил и словно растворился в темноте. Будто и не существовало его на самом деле, а все, связанное с Нагатинской, выдумал себе Влад сам. Может, он никогда и не выходил на Добрынинскую, по-прежнему блуждает в туннелях?.. Затем звук удаляющихся шагов достиг слуха, и дышать стало чуть легче.
Кай ухватил его за плечо, сжал горячие пальцы, и наваждение исчезло окончательно.
– Я… в порядке… – буркнул парень.
– Не-а, не верю, – ответил Кай, – но и в душу не полезу. Переживешь, – и они продолжили свой путь.
Шли легко, никак не верилось, будто здесь поселилось зло. Несколько раз Влад собирался заговорить об этом, но не решался: как бы не накаркать.
– Ты ведь тоже слышишь? – первым заговорил сталкер.
– Кого?
– Живущее меж перегонами. Именно чувство туннеля привело тебя к Марии.
– Оно от меня не зависит, – проронил парень. – Может случиться, а может, и нет. Вот страх отсутствует – это да.
– Ты просто не ходил пока во враждебно настроенных туннелях, – сказал Кай. – Не знаю, что точно натворили люди, но в метро теперь время и пространство иногда не подчиняются физическим законам и иной раз сильно чудят. Я сам однажды короткий перегон от Тургеневской до Китай-Города преодолевал пять дней, думал, не дойду.
– Ты зачем меня пугаешь? – спросил Влад.
– Я не пугаю, а готовлю. Сейчас нам будет очень тяжко.
«Да с чего бы вдруг?» – собирался возразить Симонов, но осекся. Его словно до костей пронизал невесть откуда взявшийся ледяной ветер; сердце зачастило, стало не хватать воздуха.
Кай немедленно нащупал его руку, сжал.
– Бояться нельзя, – предупредил он. – И лучше не сомневаться в направлении движения, иначе не дойдем, заморочит нас туннель, разжует и либо проглотит бесследно, либо выплюнет, но вряд ли с тем, что от нас останется, удастся жить нормально. Потому, какая бы музыка ни звучала, будь уверен: если не в туннеле, то в себе и в темноте. Она – друг. Усомнишься хоть на мгновение, и все – считай, покойник. Свет гашу.
Влад не стал спорить.
– Готов?
– Да.
И Кай погасил фонарь.
Парень вцепился в его руку, сжав так крепко, как только сумел. Он опомнился, лишь ощутив ответ (сталкер очень наглядно продемонстрировал, что сильнее, Влад аж зубами скрипнул от боли), и немного ослабил хватку. Кай не собирался выпускать его руки. От огромного облегчения стало даже слегка неловко. Разве ребенок он – держаться за взрослого? Хотя… учитывая разницу в возрасте – действительно, ребенок. И даже не зазорно так себя называть. Почти…
Словно в знак одобрения, раздался тонкий свист, от которого волосы зашевелились на затылке.
– Прорвемся, – пообещал Кай. – Считай происходящее инициацией. Все проходят через нее, так или иначе. Ты – не исключение и точно справишься.
И сам начал насвистывать какую-то мелодию, печальную, но очень красивую. Влад никогда не слышал ничего подобного, прислушивался, сжимая руку Кая, а вокруг сгущалось нечто недоброе, давило на виски, путало мысли, цеплялось за одежду, шипело и похрипывало.

Глава 7 

Если бы на станцию Тульская Влад вышел абсолютно седым, то даже не удивился бы этому. На затылке все еще шевелились волосы, и невыносимо хотелось расплакаться, упасть на колени и целовать грязные плиты, попираемые сотнями ног. Но рядом шел спокойный, как бетонная плита, Кай. Закатывать истерику в его присутствии казалось неправильным. Следовало хотя бы попытаться соответствовать такому спутнику. Вот Влад и соответствовал, хотя разрыдаться хотелось все равно.
Первое, что бросилось ему в глаза, – моторизированная дрезина и прицепленная к ней платформа. Конец ее терялся в противоположном туннеле. Некто прибыл на Тульскую столь замысловатым способом.
Станция была не из богатых, в числе прочих обитали здесь оружейники и сталкеры. Последних – чуть ли не целая артель со своими законами. Наверное, Кай знал их всех, а вот Влад, когда проходил через Тульскую, даже приблизиться не решился – лишь издали провожал взглядом дюжую фигуру какого-то мужика в костюме химзащиты, прущего через всю станцию ручной пулемет. Мужик, дойдя до кого-то из своих, стащил противогаз и оказался загорелым и лысым стариком с темными мешками под глазами.
Вовсе не таким представлял Симонов героя нынешнего времени и точно не хотел становиться на него похожим. Позже, у костров, он выслушал множество историй о сталкерах – все больше о том, как у них крыша наверху ехала, и не столько из-за тварей, населявших город, сколько сама собой. Химза – и так-то не панацея, но слишком часто сталкеры сами снимали противогазы и вдыхали свежий и отравленный московский воздух. Говорили: он особый, легче и приятнее, чем в метро. Однако повышенного радиационного фона никто не отменял. Так и гибли герои – медленно загибаясь от лучевой болезни, часто подхваченной по собственной дурости.
На Тульской не имелось колонн. На платформе, кроме уже привычных обиталищ местных жителей, стояли лотки торговцев. Ярмарки на станции были нечастыми, она считалась довольно неприбыльной. Ганзейцы сюда заезжали очень редко.
Влад поискал глазами, и ему показалось, будто он действительно высмотрел пару смутно знакомых фигур. Тот самый караван с юга, однажды прошедший мимо Нагатинской, теперь двигался в обратном направлении. О нем предпочитали не говорить, и строго-настрого запрещалось рассказывать посторонним, потому даже для нагатинцев он вскоре стал чем-то вроде легенды.
«А ведь Семен со товарищи вполне могут присоединиться к нему», – парень вздрогнул, сам не понимая, почему его так кольнула эта мысль.
Конечно же, он желал Семену удачи, но… похоже, все еще рассчитывал вернуться, если с его походом на Фрунзенскую ничего не выйдет или ему не захочется оставаться на ней.
«Отчего не захочется-то? – упрекнул Влад самого себя. – Вернуться на родную станцию я мечтал давно, с тех пор, как вышел на Добрынинскую».
А потом по ушам грянула музыка! Многократно усиленная акустикой станции, она захватила мгновенно, заставила все внутри перевернуться, кровью застучала в висках.
– Полет кондора, – неясно выразился Кай, и Симонов выдохнул. Он и не заметил, что все это время сдерживал дыхание. – Хороший выбор, хотя, как по мне, несколько неуместный.
– Я не понял… – признался Влад, разглядывая небольшое возвышение, на котором стояли два музыканта. Один подносил к губам тонкую белую трубку – флейту, отличавшуюся от тех, какие резали из труб подземные умельцы, словно свет от тьмы. Второй играл на струнном инструменте, совершенно не похожем на обычную гитару. – Что такое «кондор» и при чем здесь уместность?
– Мелодия так называется. Не суть. Я все равно вряд ли объясню тебе, что такое «полет». Ты ведь даже птеродактиля не видел пока.
– Не скажу, будто рвусь на него полюбоваться.
Кай коротко рассмеялся.
– Вот ты и увидал еще одну легенду метро, – заметил он, когда они подошли ближе. – Менестрели. Путешествуют от станции к станции и своим талантом добывают пульки на пропитание.
Менестрели выглядели наряднее жителей Тульской и почему-то намного чище. Издали парень не заметил этого, но вблизи музыкант с флейтой оказался высокой девушкой. Камуфляж явно с чужого плеча сидел на ней мешковато, вот и не удалось поначалу разглядеть особенностей фигуры.
Темноволосая, кудрявая, длинноносая флейтистка красавицей не являлась. Угловатая и нескладная, с широкими плечами, небольшой грудью и узкими бедрами, она и на женщину-то походила с трудом, но глаза у нее лучились каким-то потусторонним сиянием – аж дух захватывало. Лоб ее украшала синяя лента, кайма на ней светилась в темноте. Владу рассказывали о материале, который обладал такими свойствами – очень сильной отражающей способностью, он даже, кажется, усиливал падающий на него свет, – однако парень напрочь забыл название. Такие же ленты обвивали запястья рядом стоящего парня – худого и жилистого, длинноволосого, с косым шрамом, пересекавшим лоб и щеку.
– Мы здесь остановимся?
– Ненадолго, – ответил Кай, хватая его за рукав и увлекая в сторону: к столу, за которым сидел мелкий чиновник из станционной администрации. – Нужно отдохнуть, нормально поесть, тебя приодеть. Опять же, у меня здесь дела.
– Зачем меня переодевать? – можно подумать, именно этот вопрос волновал его сейчас сильнее прочих! Симонов даже разозлился на себя за него. Странно, что Кай еще не съязвил и не рассердился, хотя сталкер именно в минуты злости казался безмятежным и спокойным, да и вообще, по его виду трудно было что-либо понять.
– Ваши документы.
Кажется, чиновник обращался к нему уже не впервые, и парень, отвесив себе мысленного пинка, полез за паспортом.
– В первый раз на таком? – почему-то нисколько не раздраженный его поведением, спросил чиновник.
Тот кивнул.
– Ух… – самого пробирает, – заявил чиновник. – А слышали бы вы, как они «Пинк Флойд» сбацали!
Влад понятия не имел, о чем речь, но вновь кивнул. Название было для него еще непонятнее «Полета кондора».
– Сказать по правде, я считал менестрелей мифом. Ну кому, извините, по нынешним временам сдались музыканты? Но теперь… – снова заговорил словоохотливый чиновник, листая документы Симонова. Кай свои корочки сталкера ему в руки и не давал, показал издали и тотчас убрал. – Теперь понимаю… ох, сдались, и еще как. И заплатят им с лихвой – даже бедняки. В надежде, что вернутся. Так… а это почему? – спросил он, остановившись взглядом на одной из записей. – Почему место рождения «со слов»? Вы же гражданин Содружества кольцевых?.. Эм… Владлен?
Кай, стоявший рядом, очень выразительно фыркнул, затем тоже глянул в документы и, присвистнув, расхохотался.
– Я родился на Фрунзенской, – ответил Влад, почему-то ощущая неловкость и сильно из-за этого раздражаясь.
– Да ладно? Неужто тот самый Ходок? – фыркнул чиновник. Когда переселенцы шли до Нагатинской, их почти не проверяли, а вот теперь то ли скучно человеку стало и поговорить захотелось, то ли Симонов доверия не вызывал. И вовремя его автомат Кай забрал себе – могли и вовсе не пустить на станцию.
«Эх, хорошо быть сталкером», – подумал парень, припоминая, как проходили кордоны, расположенные на подходе к Тульской. Кай лишь рукой дозорным помахал, а их начальник усмехнулся в усы, пожелал сталкеру удачи и заявил что-то вроде: «Преемственность поколений – наше все».
– Ходок – не Ходок, а при мне, – наконец-то вступился за него Кай, и чиновник закивал.
– Тебе бы тогда и заняться, раз так, – посоветовал он. – Мы-то здесь лояльны, а к нагатинцам особенно, но сам ведь в курсе, что внутри кольца творится, да и не только там. Паранойя зашкаливает, а у твоего пацана – полный фарш, не вызывающий подозрений только у слепого. Его первый же ганзейский патруль службе безопасности сдаст, а те вначале уржутся до колик, а затем пристрелят чисто на всякий случай. Владлен Симонов, уроженец Фрунзенской и гражданин Содружества – такое нарочно не придумаешь. Лучше уж совсем без документов, чем с такими.
– Я учту.
– Ну… учти, – усмехнулся чиновник. – Я, разумеется, не спрашиваю конкретно, куда вы направляетесь, но времена, сам понимаешь.
– Понимаю. Какие новости?
– Говорили, недавно в туннелях близ Добрынинской группу фашистов видели, – чиновник поморщился. – Брешут, конечно, кто бы их пропустил, да и на кой им туда соваться?
– Не скажи, – задумчиво обронил Кай. – Туннелей в метрополитене всяко больше, чем ведущих от станции к станции. Лазейки всегда отыскать можно, особенно если очень нужно. Я порой удивляюсь, как метростроевцы эдакий лабиринт прокопали, сами не угробившись и не обрушив город к чертям. Под нами же – пустоты и разломы. Древние московские катакомбы – еще цветочки в сравнении с тем, что Москва стоит над мертвым морем, – он усмехнулся и понизил голос, теперь к нему приходилось прислушиваться: – Ты представь: сидишь за столом, и вдруг под тобой пробегает трещина. Вначале она едва заметна, ты на нее и внимания не обращаешь, но она медленно-медленно расширяется, начинает засасывать всякий мелкий сор. Проходит секунда, две, ты еще мог бы сбежать, но уткнулся в бумажки и по-прежнему не видишь опасности. Однако вот уже нога зависает над пустотой. Ты удивляешься, а затем осознаешь все и сразу. Внизу – лишь мгла и бездна.
Влад передернул плечами, по позвоночнику пробежала струйка пота.
– Тьфу на тебя… – проговорил чиновник и сплюнул под стол. – Ты специально, да? – голос дрогнул и дал петуха. – Я таких разговоров терпеть не могу.
– А ты не цепляйся к парню, – сказал Кай с тем же серьезным выражением на лице, с каким рассказывал. – А то я ведь не только про катакомбы и туннели, про безголовых мутантов рассказать могу, причем чистейшую правду.
– Ладно, проходите, – махнул на него рукой тот. – Мне вас задерживать нет никакого резона.
– Спасибо, – поблагодарил Симонов, принимая обратно свои документы.
– Я услышал совет, – заметил Кай, кивнув чиновнику. – Подумаю.
– Бывай.
С тем они расстались и вступили на Тульскую уже официально одобренными визитерами.
Вокруг сновали толпы народу, отовсюду раздавался гомон, по-прежнему звучавшая музыка перекрывала его и странно дополняла. Влад вертел головой, разглядывая местные красоты, особенно поражали его воображение громоздкие ромбы светильников, висящих над головой.
– Какими же они были, когда светили!.. – сказал он.
– Как по мне, не так, чтобы очень, – откликнулся Кай, проходя под широкий брезентовый тент, из-под которого шли такие дивные ароматы, что рот наполнился слюной еще за пять шагов до него. – Но тебе наверняка понравилось бы. Так. Вначале перекусим, затем – все остальное.
Наверное, кабатчик, как обозвал Кай хозяина тента и всего остального – нескольких столиков, стульев, походной печи, которую почему-то позволили установить прямо на станции, и множества кухонной утвари, – тоже прибыл с менестрелями. Влад сильно сомневался, что на Тульской нашлись бы люди, готовые вываливать до десятка пулек за обед. Впрочем, тот того стоил. Ничего вкуснее парень точно не ел ни разу в жизни – ароматное мясное рагу, какие-то корешки, сдобренные приправами. Раньше Влад непременно обеспокоился бы рецептом, но Кай ел спокойно, не опасаясь отравиться.
– Зря я упустил из виду твои документы, – заметил он. – Теперь путь через Ганзу нам заказан.
Симонов потупился. Рагу вмиг престало быть вкусным.
– Извини.
– Тебя-то за что? – удивился Кай. – С тебя никакого спроса, а вот Винту мне очень хочется всыпать. Гражданство Ганзы тебе выбил – надо же! Даже у большинства наших – лишь визы.
– Винт ведь – уроженец Добрынинской, – припомнил Влад.
– Это он сказал?
Парень тяжело вздохнул.
– То-то и оно, но дела с ганзейцами Винт ведет плотно и давно. Точно знает, кого подмаслить. Если бы ты находился при нем, ни один патруль и не присматривался бы к записям, однако моего веса в Содружестве может и не хватить.
– Черт…
– Не страдай, – посоветовал Кай и зашипел сквозь зубы: – Как же я ненавижу подлецов. Даже если хотят, не могут быть бескорыстными.
– Ты это про тот разговор? Мол, Винт собирался продать меня в Полис?..
– Ну… я утрировал. В Полисе рабства нет. Скорее всего, тебе там понравилось бы, и ты сам не пожелал бы оттуда уходить, занялся бы интересным делом, обучение прошел. Однако Винт в результате остался бы в гораздо большем выигрыше, продолжая загребать жар чужими руками, – твоими, Влад. Как он объяснил свое к тебе расположение?
– У него, вроде как, сын погиб одного со мной возраста. Аккурат как я на Добрынинскую вышел.
– Ясно…
Парень перестал рассматривать столешницу и прямо взглянул сталкеру в глаза:
– Только я и раньше понимал: врет. Если бы я напоминал ему кого-нибудь дорогого, бить на допросе Винт меня не стал бы. Он же попросту решил, будто живым я ему пригожусь. С мертвого спроса никакого, а я…
– Хватит, – мягко, но настойчиво сказал Кай. – Никогда не позволяй себе крайностей, особенно в отношении других людей. Черное и белое практически никогда не встречается в жизни. Миром правит сумрак, состоящий из миллиардов оттенков серого и различных полутонов. Наш общий знакомый – не исключение. Я верю в его добрые намерения, но не в бескорыстность. Помогая тебе, Винт подстраховался – только и всего.
– Но ты ведь… поступаешь иначе… – прошептал Влад. – Ты не такой.
– Я тоже далеко не мать Тереза.
– Кто?.. – полузадушенным голосом проронил Симонов.
– Неважно. Не альтруист и не святой. Так яснее?
Парень кивнул.
– И свой интерес у меня имеется. Другое дело, что отказ я приму, как должное, не стану переживать из-за него и отведу тебя туда, куда обещал. В любом случае, Влад, бросать тебя я не намерен.
– И какой у тебя интерес? – спросил тот. О еде теперь можно было забыть окончательно, у него кусок не полез бы в горло.
– Почти как у Винта, – ответил Кай просто и сразу. – Мне нужен ученик.
– Я…
– Дослушай. Мне плевать на старость, я до нее доживать и не собираюсь, если не сумею самого себя прокормить, то лучше сдохну, чем залезу на чью-нибудь шею. Но вот человечество волнует меня сильно. Из тех, кто ходит наверх, подавляющему большинству уже перевалило за пятьдесят. Пять, десять, в лучшем случае пятнадцать лет, а потом – все. Сталкеры превратятся в миф. Я этого не хочу. Брать незнамо кого в ученики тоже не желаю.
– Но я ведь незнамо кто и есть…
– Глупости! За один лишь поход в одиночку и отсутствие страха туннеля Винт отбил тебя у ганзейской службы безопасности. Поверь, это очень серьезно. Учитывая же иммунитет к ментальному воздействию, ты просто чудо что такое, и даже не понимаешь, насколько ценен. Мне еще и твой взгляд на жизнь нравится.
Парень прикрыл глаза.
– Ешь, – приказал Кай, и он не стал перечить. – Я не хочу выслушивать твой ответ до того, как дойдем до Фрунзенской. Просто имей в виду: предложение прозвучало. И вот еще: для всех остальных ты – уже мой ученик. Так нам легче будет обходить административные препоны.
– Хорошо.
Затем они продолжили есть – молча и думая каждый о своем.
– Приходи в себя, – сказал Кай, стоило тарелке показать дно. Не посоветовал, не приказал, не попросил, а просто сказал, и Влад кивнул, пытаясь взять себя в руки. Кажется, он непозволительно расклеился. – Сейчас поглядим на товар. Присмотрим что-нибудь поудобнее того дряхлого баула, который ты таскаешь, да и одежонка… – он не договорил и поморщился.
– Но… – с одной стороны, парень не хотел протестовать, тем более, у него теперь и средства имелись, но, с другой, он мог походить и в ватнике с чужого плеча, который ему сразу выделили взамен напрочь испорченной после возни в туннеле одежды. Конечно, в сравнении с ним Кай выглядел самим совершенством, но ведь Влад и не стремился ему уподобиться. Пульки удалось бы потратить с гораздо большей пользой.
– Запомни раз и навсегда, Владлен Симонов, – Кай не повышал голоса, интонации были немного ленивыми, однако нечто в них, а может, и имя, произнесенное полностью, хлестнуло звонко и жарко, словно оплеуха. – Нельзя экономить на себе. Ведя оседлый образ жизни, со многим удается смиряться, но не в туннелях. Перемещаясь по ним, ты не должен ощущать неудобства, руки обязаны быть максимально свободными, рюкзак – не давить слишком сильно. Если ты сорвешь спину, то будешь сам себе злобным Буратино. А уж в сапогах ходить по туннелям… ты меня извини, конечно, но это убийство ног и – здравствуй, подагра и прочая гадость.
– Хорошо.
– И, в конце концов, ты теперь – мой ученик, и должен выглядеть достойно. – Кай удовлетворенно кивнул – и Владу, и кабатчику, принесшему им изумительно вкусный чай. После него настроение неукоснительно поползло вверх, пробудилось любопытство.
Выйдя из-под тента, парень новым взглядом, с которого словно некто смыл пыль и копоть, оглядел станцию – на удивление яркую и гораздо более светлую, чем раньше. И люди казались приветливее – вероятно, из-за музыки, которая сменилась чем-то лихим и веселым, толкающим на подвиги. К двум менестрелям присоединилась еще одна девушка – со скрипкой.
Следующий час он чувствовал себя манекеном и ходячим кошельком. Кажется, он только и делал, что примерял вещи – бесконечное количество раз, пока Кай не кивал или не бросал холодно: «Приемлемо, берем». Высокие ботинки оказались гораздо удобнее сапог, в них можно было прошагать метро хоть из конца в конец, не останавливаясь на отдых. Сталкер вынул из рюкзака нож, очень похожий на тот, который носил за голенищем ботинка, в мягких черных ножнах. С помощью нескольких коротких ремешков он приладил его на ноге Влада.
– С холодным оружием нужно уметь обращаться, – пояснил он. – Ты этого не умеешь, потому и не пытайся кого-нибудь припугнуть. Если нож вынул, то применяй – основное и главное правило. Это тебе дополнительный шанс выжить в случае чего. Понятно?
– Спасибо.
Затем они направились к продавцам курток. Кай долго оглядывал предложенный товар, щупал, мял, недовольно поджимал губы.
– Чего ж тебе не то все? – наконец не выдержал продавец – чернявый, с седыми висками и блестящими глазами. Симонову он показался смутно знакомым, и вместе с тем, парень мог поклясться, что раньше его не встречал. И голос этот он словно бы тоже где-то слышал.
– Мне с подкладкой нужно, если ты понимаешь, о чем я, – сказал Кай. – А в этой нет.
– Нет, – согласно кивнул продавец.
– И в этой. Хотя, по идее, специально ж… – Кай не договорил, только посмотрел на купол станции.
– Нет, – отчего-то развеселился продавец.
– Да что ж у вас, чего ни хватишься, ничего нет? – покачал головой Кай.
– Это Воланд сказал! – сверкнул глазами продавец. – Я тоже Булгакова люблю!
– Ну надо же! – восхитился Кай.
– Вы обождите, уважаемые, сейчас все будет, – сказал продавец и исчез за спинами толпящихся вокруг людей, нисколько не волнуясь за сохранность своего товара.
Вернулся он быстро, держа вместительный брезентовый рюкзак и куртку, похожую на ту, которую носил и сам Кай: длиной до середины бедер и внешне нисколько не отличавшуюся от большинства на лотке – черную, из свиной кожи, – однако Кай, внимательно ее осмотрев и пощупав, удовлетворенно кивнул и распорядился заплатить двойную цену, вмиг оставив Влада на бобах, еще и приплатив свои.
Продавец расплылся в улыбке.
– Эх, красавчик! – поцокал он языком, глядя на Симонова. – Жаль, зеркала нет, показал бы.
– А… – начал было парень, указывая на рюкзак.
– Потом, – коротко ответил Кай, одной лишь интонацией приказывая умолкнуть.
Пришлось подчиниться. К тому же рюкзак действительно оказался много удобнее спортивной сумки.
– Коли чего понадобится, спроси Серого, – сказал продавец. – Я и не такое достать могу.
То ли уменьшительное от имени, то ли просто кличка хлестнула Влада мгновенным узнаванием, а затем он и вовсе завис, потому что всего в нескольких шагах от него стояла палатка – та самая! С разноцветными лентами. Из сна!
– А парень-то у тебя непрост, – говорил где-то невыносимо далеко Серый.
– Не сомневался ни минуты, – отвечал ему Кай, и тоже как будто с другой стороны станции.
– Эх… ладно, подарок фирмы, – наконец гораздо отчетливее и ближе сказал Серый и потянул Симонова за рукав. – Пойдем-ка. Сейчас тебе судьбу предсказывать будут. Нужно оно тебе, видно ж.
Влад растерянно оглянулся на Кая, тот кивнул.
– Иди, – велел он. – У меня образовались довольно срочные дела. Я за тобой попозже зайду в эту палатку, дождись, – и, развернувшись на каблуках, направился к входу в южный туннель. Больше он не оглядывался.
– Ну? Чего встал? – с усмешкой спросил Серый. – Не дрейфь.
И не осталось ничего другого, как действительно пойти с ним.

Глава 8 

В палатке оказалось неожиданно светло. Стеклянный шар, стоявший на краю расстеленного красного платка с черными, белыми и синими геометрическими фигурами, распространял вокруг ровное белое сияние. Когда они входили, над пологом зазвенело. И когда Серый, откашлявшись, представил Влада ворожее и вышел, – тоже. Однако, сколько ни озирался, Симонов не заметил ни колокольчика, ни каких-нибудь металлических приспособлений над входом, способных издавать подобный звук.
Многое здесь притягивало взгляд: платки, салфетки, сетчатые мешочки, полные маленьких круглых шариков из цветного стекла. Особенно поразил парня большой золотой слон, а еще – кристаллы, рассыпанные вокруг светящегося шара. Здесь вообще было множество всего. Создавалось впечатление изысканной роскоши, но по отдельности безделушки не стоили ровным счетом ничего, все заключалось в их сочетании, влиянии на человеческое восприятие. В палатке витал терпкий аромат каких-то благовоний – будоражащий и тяжелый. Мысли либо из-за него, либо из-за усталости и всего пережитого то неслись вспугнутыми крысами, то застывали.
Кстати, о застывании. У стены палатки находилась целая коллекция желтоватых, оранжевых и коричневых камней. Гладкие снаружи, внутри они не всегда были однородны. Насыщенный медовый оттенок мог перейти в бледно-желтый, а затем в коричневатый. Один из камней был полосатым, а в следующем навсегда застыло какое-то несчастное насекомое.
Симонов вздохнул и быстро отвел взгляд. Слишком уж ему не понравилось, в какую сторону вильнул ход мыслей: о пойманной янтарем крохотной жизни, которая прекратилась бы и так, если бы не смола.
«Вот и люди в метро пойманы лабиринтом, копошатся в нем, живут подобием жизни, но вряд ли когда-либо достигнут прежнего величия и выйдут на поверхность», – подумал он и передернул плечами.
– Все мы выходим из тьмы, – сказала гадалка очень низким голосом. – Есть ли смысл страшиться того, что невозможно изменить?
– Никакого… – ответил ей Влад. Голос неожиданно дрогнул. – Глупые эмоции, не более.
– Эмоции эмоциям рознь, – с усмешкой произнесла ворожея. – Жаль, твой спутник не всегда понимает это. Ничего. Научится. Вспомнит, что и сам – человек. Для того ты ему и послан. А тебе Кай поможет выйти из тьмы, покажет путь наверх.
Миниатюрная женщина в темных одеждах и цветастом платке, повязанном так, чтобы скрыть верхнюю половину лица, включая глаза, неустанно вязала на длинных деревянных спицах, стучащих друг о друга. Но звук этот не раздражал, наоборот, казался очень уместным. Он единственный разгонял томную бархатную тишину, поскольку звуки со станции сюда не долетали совсем. Если бы парень не знал точно, где находится, то мог представить, будто палатка натянута посреди туннеля. Кажется, он даже его музыку уловил бы, если б сосредоточился.
– У тебя красивое имя, очень редкое, – заметила ворожея, отложив в сторону свое вязание.
Не удавалось понять, сколько ей лет, – ни по голосу, ни по рукам. Ссохшейся кожи и проступающих вен на них видно не было, но Влад не сумел избавиться от ощущения, будто говорит с кем-то древним и всезнающим.
«Глупости все, – произнесли в голове голосом Винта. – Шарлатанство сплошное. То ли дело – русские православные храмы. Сколько золота… какие купола».
Не сдались Симонову ни за каким лядом эти купола, да и золото тем более – металл, издревле принадлежащий к миру мертвых.
«Это-то я к чему вспомнил?» – удивился он сам себе.
Свет вдруг как-то по-особому упал на кольца, украшавшие пальцы гадалки, и те вспыхнули желтизной, почему-то показавшейся грязной.
– Имя твое означает вовсе не то, о чем все думают, – произнесла она. – Влад – лишь уменьшительное. Ты зовешься именем мертвого человека. Нехорошо. Но и не так страшно, как кажется.
Что ж. По крайней мере, это ворожея угадала верно. Потому что Серый представлял его Владом, а полное имя видел лишь чиновник, проверявший документы. С другой стороны, кто ж знает, как у них здесь поставлен сбор информации? Кая он и вовсе звал по имени при продавце.
– Владлен – полное, – ответил он. – Владимир Ленин. Я на Красной линии родился.
– Мертвый, – кивнула женщина. – Еще и непогребенный. А у тебя ведь и никого нет: не знаешь ты ни отца, ни матери.
Вот это ей точно узнать было неоткуда. Или нет? Он себя накручивает? Ведь они на Тульской. Здесь про Ходока наверняка, таких басен насочиняли что вовеки не отмыться.
– Очень близок ты к загробному миру, мальчик. А теперь еще и со смертью рука об руку ходишь.
«Это она про Кая, – понял парень. – Именно его зовут Тихой Смертью».
– И что это означает? Я погибну? – спросил он прямо, хотя точно не желал знать ответ.
– Никого смерть не минует, – философски заявила пророчица. – Каждому переход предстоит: кому-то раньше, другим позже.
Симонов выдохнул с облегчением. Ничего страшного ему не предрекли. Впредь следовало думать, прежде чем спрашиваешь, а не ляпать первое пришедшее в голову!
– Существует ли хоть малейший смысл бояться тому, кто мертв от рождения, всю жизнь нынешнюю только и шастает по грани и за нее? – продолжала ворожея. Ее голос обрел странную силу, зазвенел в ушах, кровь застыла в жилах. Влад едва не поверил ей.
– Но… – запротестовал он, – я же говорю, хожу, дышу… ем, в конце концов… – та только вздыхала и качала головой, – смеюсь! – выдвинул Влад последний аргумент.
– А ведь ни нечисть, ни нежить не смеется, – заметила гадалка то ли ему, то ли самой себе. – Извини, мальчик. Конечно же, ты жив и даже здоров на удивление.
Симонов перевел дух и слегка приободрился. Рано, как выяснилось.
– Однако силы вокруг тебя бушуют нешуточные, – сказала она. – Убивали тебя недавно – это видно очень ясно. Наверняка убили бы, да только ты за ниточку одну-единственную ухватился и себя из бездны вытянул. Неудивительно, учитывая, кто ты есть, но испытание смертью – лишь начало, ты же сам понимать должен.
«Значит, с уничтожением землеройки действительно ничего не закончилось, а лишь началось, – подумал парень обреченно, но тотчас усмехнулся. Разговоры о смерти почему-то перестали пугать. Вспомнилась татуировка на запястье Кая и еще одна – очень похожая – на руке человека из сна. Он ведь и помог Владу очнуться. – Я схожу с ума», – подумал он, но и эта мысль не напугала. Наоборот – развеселила едва ли не до колик.
– Вытащи три карты, – велела женщина, доставая из-под белой салфетки с вышитыми на ней синими птицами стопку прямоугольников из рыжего картона и разваливая ее в центре платка. – Бери любую, потом переворачивай, – распорядилась она. – Не думай, не выбирай долго. Тебе все равно выпадет предначертанное.
Симонов сглотнул ком, вставший в горле, и потянулся за первым прямоугольником, перевернул его рубашкой вниз и уставился на существо с волосами в виде щупалец осьминога, белыми глазами и хвостом. Изображенное на карте чудо-юдо почему-то не показалось ему пугающим, скорее, просто непривычным. Цепи, тянущиеся к ошейникам коленопреклоненных людей, тоже не настораживали. Существо держало их в руках некрепко, но и отпускать не спешило. Если бы пленники захотели, вырвались бы и сами.
– А вот и он, твой старый знакомый, – сказала ворожея. – Дьявол.
– Дьявол? – недоуменно спросил Влад. – Но я не сектант.
– А это и неважно, – мягко пожурила его женщина. – Дьявол – лишь название, образ, обозначение. Гнетет и тянет тебя прошлое, а ты и рад на поводу у него идти, даже считаешь, будто все правильно, и путь твой – верный. Да только дьявол тащит в бездну.
– Я не собираюсь отступать, – твердо ответил парень, уже не раздумывая по поводу шарлатанства и не подозревая никого в кознях против себя. С Винта сталось бы подсунуть ему эту гадалку, чтобы отговорила идти на Фрунзенскую, но Кай до такого не опустился бы. Или Влад совсем не разбирается в людях, но тогда и жить не стоит.
– А и не надо, – все так же мягко сказала ворожея. – Встречаться с дьяволом полезно, мальчик. Главное, правильные выводы сделать и не навешивать на себя цепей, если можно этого избежать.
Симонов кивнул.
– Тяни дальше.
На карте молния била в крышу здания, и из него выпадали гробы с мертвецами. Влад аж охнул – так его напугала эта карта. Куда уж дьяволу до такого!
«Хотя… может, и не мертвецы, – попробовал он успокоить самого себя, – просто спать легли люди в саркофаги… уй, жесть. И вообще, все из-за того, что мне здесь уже наговорили».
– Все ты верно понял, – вторила его мыслям женщина. – Богадельня. Хуже нее быть не может, но учитывая дьявола… – она покачала головой. – Мир твой рухнет, мальчик. Но если сумеешь ты это пережить…
– Не сумею, – сказал ей парень, потянувшись и вытащив еще одну карту. На ней располагалась фигура в сером балахоне с косой на плече, а у ног ее лежали черепа и кости.
– Смерть, – подтвердила ворожея.
– Возрождение! – донеслось от входа, а ведь Влад не слышал, как звякнул невидимый колокольчик.
«Кай вошел только-только или уже сидел в палатке некоторое время?» – подумал он, оборачиваясь на сталкера. Тот был в бешенстве: внешне словно заледенел, в свете шара кожа казалась совсем бледной, а глаза – черными, непроницаемыми, взгляд жалил.
– Совсем молодого человека мне запугала, карга старая!
– Твой птенец? – нисколько не обидевшись на «каргу», весело спросила гадалка.
– Я веду его, – уклончиво ответил Кай, но ворожея лишь заулыбалась сильнее.
– В таком случае – уроборос, все верно, – сказала она, обращаясь к Симонову и не сомневаясь, что он в курсе значения мудреного слова. – Этот аркан, тринадцатый, хоть и зовется смертью, но олицетворяет возрождение. Не пугайся, мальчик. После богадельни он – лучшее, что могло выпасть. Ты уж поверь мне, птенчик… – и, прямо глянув на Кая сквозь по-прежнему прикрывающий глаза платок, повторила: – Поверь уж старой карге.
– Спа… – начал было парень, но она ухватила его за руку. Пальцы ее оказались очень холодными и невероятно сильными, потому он немедленно замолчал и вообще забыл, что собирался сказать.
– Нельзя благодарить за такие вещи, – наставительно заявила гадалка. – Ни слов, ни платы не нужно, дай лишь взглянуть на тебя, Влад.
– Хорошо, – удивленно согласился тот. Можно подумать, ворожея не насмотрелась на него во время предсказания. И только ахнул, когда платок упал с ее головы.
Женщина оказалась слепой – абсолютно, непоправимо. И лучше не задумываться над тем, как она различала свои карты. Глаза отсутствовали на бледном, красивом, несмотря на морщины, лице. Симонов застыл, боясь дышать глубоко, а перед его глазами замелькали проворные пальцы. Ворожея не дотрагивалась до него. Наверное, ей этого и не требовалось. Затем она опустила руки и улыбнулась им обоим.
– Идите, – велела она и не сказала больше ничего, словно тотчас забыв о визитерах.
Кай сжал плечо парня, а когда тот обернулся, кивнул на выход.
– Ну как? Готов к еще одному подвигу? – спросил он снаружи.
Вокруг вновь шумела Тульская. Место трио на сцене занял болезненного вида худой подросток, декламировавший стихи.
Еще минуту назад Влад думал, что слишком устал, и собирался лечь, однако теперь чувствовал себя совершенно отдохнувшим. Не хотелось ни спать, ни есть, в голове прояснилось, такого покоя и жажды деятельности он, похоже, никогда не испытывал.
– Готов, – сказал он Каю и тот, кивнув, велел следовать за ним.

Глава 9 

Они обосновались в гостиничной палатке, где оставили некоторые вещи, однако рюкзак Кая и тот, который принес продавец и в который Влад так и не заглянул, взяли с собой. На плечо сталкер повесил не винтовку, а обычный автомат, а затем, выйдя на станцию, уверенно направился к входу в южный туннель. Поначалу казалось, после пережитого в нем ужаса, парень больше никогда в него не войдет, однако он сделал шаг, затем другой, а потом перестал вообще думать, насколько ему было здесь некомфортно. В конце концов, его никто не съел и даже не пробовал надкусить. Подумаешь – давило на виски и уши, пронизало ледяным потусторонним ветром и едва не довело до обморока – пережил же. Зато сейчас туннель подобрел – то ли вообще, то ли именно к нему, уже прошедшему этим путем и выдержавшему испытание. Идти оказалось легко и приятно, голова слегка кружилась, словно после стакана самогона.
– Повезло, что сейчас на Тульской ярмарка гуляет, – заметил Кай, оборачиваясь к нему.
– Почему?
– Потому, – фыркнул тот. – Тебя с легкостью удастся выдать за нормального человека.
Вышло у него грубо, Симонов даже слегка обиделся. Он пнул булыжник, валявшийся на дороге, и посмотрел спутнику прямо в глаза. В свете тусклого фонарика те казались очень темными, вязкими, будто шоколад. И пусть Влад никогда не пробовал это лакомство, он достаточно часто читал о нем в книгах и даже видел на старой фотографии, обгоревшей с правого нижнего угла. Взгляд Кая словно связывал, пытался полностью подчинить; оттого, что собственное поведение сталкеру не нравилось, он злился все сильнее.
«Зачем ему это понадобилось?» – подумал Симонов и спросил прямо:
– Что нужно делать? А то теперь вовсе не я, а ты похож на ежа.
Кай закашлялся. Он, кажется, собирался съязвить, но острота так и осталась непроизнесенной. Вместо этого он только сильнее стиснул зубы и произнес, цедя слова:
– Довериться. Сможешь?
– Но я ведь здесь, – парень не понимал, что происходит. Кай, обычно все объяснявший очень доходчиво, теперь явно темнил. Однако не твари ведь он скормить Влада собрался, и не завести подальше в туннель и бросить. В конце концов, он тысячу раз уже мог такое проделать. Но тогда незачем было предварительно тратить столько денег на экипировку.
Взвесив все за и против, Симонов решил идти до конца и пошел, причем молча, поскольку смысла выспрашивать Кая не видел никакого. Не нарываться же на грубость?
Путь стелился под ноги. Ширина туннеля позволяла идти плечом к плечу. Эхо подхватывало отзвуки шагов и уносило во мглу. Где-то очень далеко, на границе слышимости раздавался крысиный писк – привычный и даже успокаивающий. У крыс чутье несравнимо лучше, чем у людей. Раз уж мелкие твари копошились, вокруг точно не бродило ничего опасного.
– Ты видел, как меня на Тульской встретили? – спросил сталкер через некоторое время.
Влад кивнул, но, спохватившись, что спутник мог не увидеть, произнес:
– Да.
– Потому что я – сталкер, – заявил очевидное тот. – Нас принимают на всех станциях метро, однако… – Кай сделал небольшую паузу и, так и не услышав наводящего вопроса, благожелательно кивнул и продолжил: – Такое отношение к нам обязывает к ответному нейтралитету.
– Справедливо, – вздохнул парень.
– Как раз-таки нет, нисколько, – возразил его спутник, – но иначе никак. Ты понимаешь, почему?
– Если ты встанешь на чью-либо сторону, то и отношение к тебе изменится, – вздохнул Влад, осознавая то, о чем раньше не задумывался. Он никогда не спрашивал, существует ли вообще какой-нибудь свод правил или даже кодекс сталкера. Пока Винт пробовал заманить Симонова в ученики, это казалось совершенно неважным, однако теперь он многое отдал бы за то, чтобы знать.
– Верно. Для нас не имеет значения, чем живут станции. Да, разумеется, мы отдаем предпочтение некоторым, помогаем администрации, селимся, где вздумается. Можем высказывать свое мнение, если так уж невтерпеж, но лучше обходиться без этого. Как по мне – лазанье со своим уставом по чужим монастырям ни к чему хорошему не приводит, к тому же неприлично. А вот участвовать в конфликтах – уже точно непозволительная роскошь.
– Я… понимаю.
«Видимо, Кай решил расставить все по своим местам и еще раз напомнить, что отойдет в сторону, если… – Влад долго не мог придумать причину и сообразил, лишь вспомнив, о чем рассказывал чиновник. Паззл сложился, и красочная картинка так и встала перед глазами. – Фашисты! Их группу видели невдалеке отсюда. Если они встретятся, и у Влада не выдержат нервы, он схватится за автомат, дабы положить всю эту погань… Кай не будет помогать. Он просто уйдет».
Сердце пропустило удар, и он сбился с шага. На душе стало мерзко, но вовсе не из-за возможного предательства Кая, а из-за самого себя: расслабился, решил, будто возьмут за ручку и проведут по туннелям и станциям до дома, защитят от всего и всех. Можно подумать, ему десять лет! Да, Кай с ним возится, но не потому, что Симонов ему так важен, просто он такой человек принципиальный: держит слово.
Как же стыдно стало в этот момент! Парень порадовался разлившейся вокруг темноте. В ней разобрать выражение его лица было невозможно.
«Вот и еще один паззл сложился, – подумал он, – теперь ясно, почему Кай решил не говорить на станции. Жаль. Если он думал меня успокаивать после разочарования, то вообще не доверяет».
Впрочем, ход мыслей сталкера он понимал: рядом с Нагатинской Симонов чувствовал себя уверенно, а теперь шаг боялся сделать без проводника, а значит, был склонен к истерии.
– Влад, – позвал Кай, и тот не выдержал.
– Я все прекрасно понимаю, и проблем тебе не создам, клянусь! – скороговоркой выговорил парень.
Сталкер остановился, усилив сияние фонарика, внимательно вгляделся в его лицо.
– По поводу проблем я не сомневаюсь, – сказал он через полминуты с какой-то усталой обреченностью в голосе, – а вот насчет понимания поверить мудрено. Сдается мне, ты навыдумывал с три короба.
– Может быть, но я все равно не отступлю, – огрызнулся Влад.
– Есть человечество, загнанное в метро и сидящее в нем безвылазно, – сказал Кай, – и те, кто поднимается на поверхность, принося оттуда горючее и прочие необходимые в обиходе вещи. Вторых зовут сталкеры, они… ну, герои – слишком пафосно, но необходимое звено в нынешней человеческой жизни. Без них закончится очень многое, если не само существование. Потому человечество, за исключением совсем уж оголтелых идиотов, в какие игры ни игралось бы, никогда не втягивает в них сталкеров. А сталкеры, в свою очередь, не втягиваются, как бы им ни хотелось обратного.
– Удивительно, – прошептал Симонов.
– Да. Мне иногда тоже, – усмехнулся Кай. – Исключения, конечно же, есть. Однако если ты ходишь со мной, то заучи назубок правило о невмешательстве. И уясни: ни ты, ни я не запасемся оружием и не пойдем зачищать Чеховскую от фашиствующей мрази. Ну, разве только мне дадут соответствующий приказ, но я даже представить не могу, какова окажется цена. Очень похоже, потенциальные заказчики тоже без понятия, вот и засели в центральном метро фашисты. Ничего. Переведутся рано или поздно. Сами.
– Лучше бы пораньше, – вздохнул парень. Вопрос о том, от кого может поступить распоряжение зачистить Рейх, он решил опустить. Во-первых, Кай вряд ли ответит. А во-вторых, сейчас это абсолютно не имеет значения. – Но я тебя понял. Действительно. Проблем с этим не будет. Ну, разве лишь при мне… кого-нибудь…
– В этом случае никто не помешает нам вмешаться, – заверил его спутник.
– Правда?.. – Влад не поверил собственным ушам.
– Сила действия равна силе противодействия, слышал?
Парень кивнул.
– Только вмешиваться всегда нужно по-умному. А с твоей стороны – и вовсе без самодеятельности. Один в поле – не воин. И даже двоим с полчищами врагов не справиться.
– Ага, – согласился Симонов. – Я ж не совсем дурак все-таки.
– Хорошо, тогда давай сюда, – Кай подошел к незаметной металлической двери в стене туннеля. Посередине в нее было вмонтировано ржавое железное кольцо. В верхней части располагалось мутное узкое прямоугольное окошечко. – Метро часто сообщается с канализацией.
– Ага. И с метро-2, – блеснул знаниями Влад.
– С катакомбами тоже, но об этом как-нибудь в другой раз: у костра, за чайком. Так вот, почему нам повезло: Тульская – станция довольно бедная, но отсюда регулярно отправляются на поверхность целые группы. Однако в дни ярмарки никто, разумеется, не пойдет. Путь свободен. А еще здесь же, на Тульской, можно выправить документы и получить корочки. Главное – знать, к кому обратиться.
– Ты… – ничего другого парень выговорить не смог.
– Я, – усмехнулся Кай и кивнул на рюкзак за спиной Влада. – Переодевайся, и полезли.
Он тоже стащил свой рюкзак, из которого достал черный комбинезон и противогаз, обзорное стекло в котором представляло собой широкий экран, а не привычные очки. Влад еще подумал, что в таком противогазе в принципе не будет мертвых зон, препятствующих обзору. По бокам располагались фильтры для дыхания. Затем Кай выудил оттуда же округлый черный шлем и фонарь с длинной серебристой ручкой. На самом дне лежали перчатки из толстой кожи.
– И долго мне ждать? – облачившись, поинтересовался сталкер, убирая куртку, в которой ходил обычно, в рюкзак. Симонов, наконец, отмер.
– Да-да, я сейчас, – заверил он.
В его рюкзаке обнаружилось то же самое. Вот когда он действительно пожалел об отсутствии зеркала! Очень хотелось бы посмотреть на себя во всей красе. А если бы еще и перед Михой с Глебом так предстать!..
Пока Влад пытался одеться и при этом ничего не перепутать, Кай подошел к двери. Ему пришлось с усилием крутануть пару раз кольцо, после чего та с шипением отъехала в сторону.
– Мы ненадолго, – предупредил он. – Туда и обратно, как у Толкина, читал?
– Хоббит. Туда и обратно, – противогаз искажал голос. Влад себя не узнавал, а вот с Каем такого эффекта не возникало. Наверное, все дело заключалось в особых интонациях, присущих лишь сталкеру.
– Вот именно, – кивнул тот. – Но на всякий случай: увидев группу существ, сравнительно похожих на людей, первым делом замираешь. Затем наводишь на них луч фонаря и делаешь три круговых движения, потом гасишь. Три, – повторил он. – Это важно. Запомнил?
– Д…да, – произнес парень.
– Молодец. Так вот, если это свои, они повторят условный сигнал. В этом случае можешь к ним приближаться без опаски. Тебе всегда помогут и выведут к метро. Ну, или иди дальше своей дорогой – это уж как угодно.
– А если не ответят?..
– Если не отвечают или путаются в обозначении условного сигнала, лучше немедленно куда-нибудь скрыться. От греха подальше.
Он первым схватился за скобы, вделанные в мокрую стену то ли колодца, то ли чего-то вроде него, и полез вверх.
– Хотя… если не готов, мы придумаем что-нибудь другое.
– Я за тобой! – заверил его Влад.
Для того чтобы вылезти на поверхность, Каю пришлось отодвинуть тяжеленный люк. Выбрался он первым, огляделся по сторонам и приказал Симонову подниматься.
На поверхности стояла ночь. Холод последнего месяца осени пробирал до костей, однако Владу было наплевать на него. Он впервые видел небо! Темное, невыносимо глубокое в прорехах низких облаков, удивительное и манящее. Звездное!
– Господи… – вырвалось у парня. Конечно же, он не уверовал вмиг в какое-то высшее существо, тем паче не собирался бить поклоны кому бы то ни было, допустившему Катаклизм, но произнести что-либо другое вряд ли сумел бы.
Люк располагался посередине широкого шоссе. Справа и слева стояли темные здания. Обзор был великолепный, вряд ли какая-нибудь тварь могла подобраться к ним незамеченной. Сталкер не выпускал из рук автомат, внимательно смотря по сторонам и поглядывая наверх, наверняка ожидая нападения оттуда. А вот Влад не заметил бы ничего, даже подойди мутант вплотную и вцепись в плечо: стоял на скобах, вынырнув из люка на полкорпуса, и пялился в небо.
– Кай… такое… – проговорил он и почувствовал, как по щекам потекли слезы. Очень хотелось снять шлем и противогаз, вдохнуть полной грудью морозный воздух… воздух зараженной радиацией Москвы!
«Нет. Пожалуй, не стоит делать глупости», – решил Симонов. Он ведь обещал не доставлять проблем Каю.
– Потом, Влад. Впечатлениями поделишься со мной в палатке, – прошептал сталкер, – давай-ка обратно. Хватит для первого раза, да и местечко плохое и слишком открытое.
– Да. Разумеется, хватит, – тот не стал спорить.
Ему не хотелось уходить. Все мысли крутились вокруг Москвы, отвоеванной у людей тварями. Он ошибался, говоря о том, что человечество неплохо проживет и в подземке; просто не знал, от чего оно отказалось. Теперь Влад искренне недоумевал, как мог существовать все это время без неба и звезд.
Осторожный крадущийся шорох достиг слуха, хотя вокруг по-прежнему было пусто. Парень тотчас собрался, отогнав мысли и эмоции подальше, полез вниз со всей возможной скоростью. Кай нырнул в колодец следом, приладил на место люк и тоже принялся спускаться. Не прошло и пары секунд, как в крышку ударило что-то грузное, и раздался свистящий клекот. Пока оба они не ввалились в туннель и не закрыли железную дверь, они не произнесли ни единого слова.
– А ты молодец, – сказал Кай первым. – Я думал, не полезешь.
– Это еще почему? – удивился Влад.
Его спутник пожал плечом.
– Да… глупости. Винт утверждал, будто у тебя фобия относительно всего, связанного с выходом на поверхность, а я, каюсь, пусть и сомневался, но со счетов его брехню не сбрасывал. Он все же неплохой сталкер, опытный.
– У самого у него фобия! – разозлился парень.
– Тсс-с… тихо, – попросил Кай и не удержался от смеха, – давай об этом тоже поговорим на станции.
Но сразу в палатку они не отправились, а зашли в какой-то закуток – явно служебное помещение, выкрашенное местами облупившейся серой и голубой краской. Здесь было очень светло: неоновые лампы распространяли вокруг холодное белое сияние. В углу стоял велосипед. Наверняка, крутя педали, хозяин и вырабатывал достаточно электричества, чтобы не сидеть впотьмах. В противоположной от входа стене расположилось целых три двери, а слева стоял большой письменный стол из очень светлого, почти белого дерева. За ним сидел усатый усталый мужик лет за пятьдесят в чистом, застиранном чуть ли не до дыр комбинезоне, все еще носящем следы синего красителя.
У Симонова снова потребовали документы, и он, скрепя сердце и готовясь опять давать объяснения, протянул их усатому. Однако беспокоился он явно зря. Усатый их рассматривал недолго, а потом почему-то начал спрашивать Влада о поверхности: что он видел, как ему обстановка и все такое прочее. Вот когда удалось оторваться по полной, как говаривал порой Миха. Впечатления о недавнем выходе по-прежнему клокотали в душе, и парень немедленно вывалил их поинтересовавшемуся. Тот лишь крякал, слушая бесконечный поток сознания, и перебивать не спешил.
– Тебя как записывать? Полным именем? – усмехнувшись одними глазами, спросил он, стоило красноречию Влада иссякнуть. – Ну, там, не Владлен, а может, просто Влад? Наставник твой, например, Каем зовется – шифруется от всех, гад подколодный.
– Просто сказки люблю, – заметил тот.
– Мы рождены, чтоб сказку сделать былью, преодолеть пространство и простор[1], – пробормотал усатый. – Ну-ну…
Раньше Симонов непременно возмутился бы такому предложению. Имя – единственное, что связывало его с родной станцией. Но теперь, после всего случившегося, памятуя о том, что, если он действительно станет сталкером, придется ходить и по нейтральным станциям, и по Ганзе, и мало ли где еще, он всерьез задумался. Ведь не просто же, наверное, Кай звался именно так? Ну ладно, допустим, он мог и красоваться. А Винт? Уж от него точно ничего подобного ожидать не стоило.
– Записывайте просто Владом, – наконец выбрал он.
Усатый склонился над документом.
«Неужели именно так и становятся сталкерами? – пронеслось в голове у парня. – Разговор о терпимости к «человеческим играм». Выход на поверхность как боевое крещение. И… и все? Или дело в Кае, который назвался наставником? Наверное, усатый доверяет ему безоговорочно».
– Кай, ты только смотри в оба, – обратился тот к сталкеру, возвращая Владу документы. – Учитывая восторженность пацана, за ним нужен глаз да глаз. Половина молодняка в первые десять вылазок гибнет.
– Учту, Лис. Ты за него не волнуйся. Я же рядом.
– Неужели у всех так?.. – спросил Симонов, когда они покинули закуток.
– Просто?
– Да! – он поверить не мог в случившееся. Стать настоящим сталкером оказалось слишком легко. Или все потому, что рядом находился Кай? Последняя мысль никак не давала покоя.
– Разумеется, нет, – ответил тот. – Но у нас здесь небольшая сталкерская секта со своими правилами и кодексами. Наши всегда помогут и, если нужно, на многое закроют глаза.
Они переоделись, стащив костюмы химической защиты, и вышли на станцию уже в обычном своем виде. Влад почему-то ощущал неловкость. Все ему чудилось, жители Тульской примутся указывать на него пальцем или поздравлять. Те его не замечали, увлеченные делами. Впрочем, неприятный разговор не заставил себя ждать.
Симонов был на станции чуть ли не впервые. Он не удивился бы, вздумай какой-нибудь забулдыга прицепиться к нему, однако обрюзгший полноватый мужик лет пятидесяти избрал объектом для своего неудовольствия Кая. Причем, судя по тому, что окликнул его по имени, они были как минимум знакомы.
– Неужто решился-таки не изображать и дальше волка-одиночку? – пропыхтел незнакомец, одетый в старый бушлат, из-под которого выглядывала засаленная рубашка. Клоками обстриженная борода придавала ему совершенно непрезентабельный вид. Мешки под небольшими красноватыми глазами намекали на злоупотребление самогоном, а возможно, и какой-нибудь дрянью похуже. – Ученичка присмотрел.
– Почему нет? – не останавливаясь, бросил сталкер.
– И то верно. Насколько тебя еще хватит? Лет на десять, если не поймаешь пулю раньше?
– Я рассчитываю на подольше, – фыркнул Кай. – А не ты ль в меня стрелять собрался? Я смотрю, у тебя на прилавке пукалок много.
– Не я, – мрачно произнес мужик и обратил внимание на Влада. – А ты, парень? Если это дерьмо выбрало тебя, то ты действительно неплох, мог бы найти кого получше в учителя-то. Зачем было с откровенным гавнюком связываться?
Симонов совершенно растерялся от возмущения; открыл рот, на ходу выдумывая грубую отповедь. Кай ухватил его за плечо и, стиснув пальцы столь сильно, что впору было взвыть, потянул дальше, бросив с ледяным спокойствием:
– Не нужно.
– Как?.. – удивленно начал Влад. У него в голове не укладывалось происходящее, и почему сталкер спускает явное оскорбление, он тоже не понимал. – Мы просто уйдем? После этого?..
– А что такого? – с невинным видом поинтересовался сталкер.
– Зассал, да? – донеслось сзади, и парень дернулся, намереваясь вернуться. В следующую секунду он вскрикнул от пронизавшей руку боли.
– Не заставляй меня раскаиваться в своем решении, – нехорошо прищурившись, тихо сказал его спутник. Влада он отпустил и быстро зашагал к палатке, предоставляя тому на выбор: все же следовать за ним или остаться выяснять отношения, раз так неймется.
Мгновение парень стоял, а затем кинулся догонять. Торгаш точно не стоил того, чтобы разругаться с Каем.
– Может быть, объяснишь? – пробурчал Симонов, когда они отдалились от торговца на значительное расстояние.
Кай замедлил шаг и пошел с ним плечом к плечу.
– Изволь, но для начала ответь на вопрос: как думаешь, многим ли людям я отдавил ноги, учитывая род моей деятельности?
– Очень, – ответил Влад. В этом как-то не возникало сомнений. Кая в подземке знали и под говорящим прозвищем Тихая Смерть. Винт еще называл Палача и Ликвидатора.
– Тебе пора понять очень простую вещь, – продолжил Кай. – Мне глубоко наплевать, насколько плохо или, наоборот, хорошо ко мне относятся. От мнения окружающих моя работа не станет легче или тяжелее. Я не намерен выяснять отношения со всеми недовольными моим существованием, и тем паче – раздавать свою милость направо и налево.
– Милость? – изумился парень.
– Разумеется. Если некто узнал мою подноготную и вбил в голову желание непременно самоубиться, я потакать ему не буду. Побрезгую. Есть такие люди: наслушаются глупых сказочек про то, что о человеке стоит судить по врагам, и непременно отыщут кого-нибудь подостойнее. Этот челнок таскается за мной по всему метрополитену, задирается при всяком удобном случае и все ждет, когда у меня сдадут нервы. Вот только я опускаться до его уровня не собираюсь.
Влад пожал плечами. Вроде бы он и понял, отчего Кай решил уйти, не вступая в перебранку, но с другой стороны, кулаки у парня так и чесались. Он собирался продолжить разговор, но Кай нырнул в палатку, а потом начались гораздо более интересные вещи: сталкер взялся за ликбез, объясняя устройство костюма радиационной защиты, противогаза и фильтров.
– И теперь я… полноправный сталкер? – кое-как уложив информацию в голове и набравшись наглости, спросил Влад.
Его наставник скептически фыркнул и, выгнув бровь, заметил:
– Салага ты, как выразился бы один наш общий знакомый, будь он на моем месте.
«Чего и следовало ожидать», – подумал Симонов и тяжело вздохнул.
– Однако Семен все же не на моем месте, а я… это я, – Кай оканчивать разговор пренебрежительной отповедью не собирался, потому продолжил: – Конечно же, выпускать тебя наверх в одиночку еще рано. Я не отпустил бы тебя и в сопровождении кого-нибудь другого. Но то, что ты не запаниковал в городе, не принялся палить, куда попало, не поддался эйфории и не рванул на поиски приключений, говорит в твою пользу.
– Я неверно выразился, – пристыженно опустив взгляд, сказал Влад. – Конечно же, я не сталкер.
– Стажер – так называть тебя будет уместнее.
– Угу, Винт предлагал такую должность еще год назад. Только я не хотел идти с ним наверх, – заявил Симонов и поднял взгляд.
Кай внимательно рассматривал его и улыбался.
– Что ж… – протянул он. – Я, пожалуй, польщен, – и, видимо, намереваясь сгладить излишне пафосный момент, добавил: – Добро пожаловать в мафию.

Глава 10 

– Это что? Сектанты? – разглядев впереди свет, спросил Влад.
Он знал, что где-то в перегоне между Серпуховской и Тульской стоит обжитой состав. Там и располагалась община. Когда переселенцы шли обустраиваться на Нагатинской, их буквально атаковали толпы миссионеров. Бродили они и по Тульской, и по Серпуховской, но лишь донимали проповедями, никого силой к себе не тащили. Симонова их россказни о боге и душе не трогали. Он скорее недоумевал: как можно поклоняться тому, кто не только не предотвратил Катаклизм, но косвенно или явно был в нем заинтересован?
На его прямой вопрос миссионер, видимо решивший, будто нашел благодарные уши, прочел целую лекцию. Из всего этого словоблудия Влад вынес основное: божество покарало людей за грехи. И чего же, ему после этого еще и поклоняться? Ну, уж нет! По мнению Симонова, гаду, устроившему всему человечеству веселую жизнь и каждодневное сафари, стоило бы, как минимум, хорошо врезать, а не поклоны бить.
– Нет. До них еще далеко, – прошептал Кай. – Свет живой, не заметил?
Парень сощурился – и действительно, заметил сполохи. Костер!
Кто-то, не опасаясь ничего и никого, решил отдохнуть в туннеле, а не дойти до одной из станций.
– Будь внимательнее. Не отставай, – велел его спутник и, шагнув вправо, растворился в темноте. Влад и окликнуть его не успел.
«И от кого мне теперь не отставать?» – подумал он и пошел вперед, стараясь передвигаться, как можно тише.
Костер был небольшим, но в темноте горел очень ярко; от красно-оранжевых сполохов глаза начали болеть. Симонов сморгнул выступившие слезы, отер теплые соленые дорожки со щек и сжал автомат. Шаг… еще один. По шее будто провели невидимые пальцы. Влад вздрогнул и тотчас зашипел: пятерня вцепилась в волосы на затылке так, словно вознамерилась выдрать их, в бок уткнулся ствол.
– Не рыпайся, – произнесли у самого уха неожиданно мелодичным, красивым голосом. Явно женским. – Ну, и кто это заглянул на огонек?
Парень настолько растерялся, что лишь хватал ртом воздух. Он точно не ожидал подобной хватки от женщины.
– Привет, Мара, – произнес Кай, выходя из тени. – Мы точно не желали тебя беспокоить. Просто шли мимо.
– Привет, Кай, – отозвалась женщина и тотчас выпустила свою жертву. Влад, неожиданно ощутив свободу, едва не упал и был аккуратно пойман под локоток. – Спокойно, малыш, не все настолько страшно, – усмехнулась она. – Кай, ты сказал бы своему птенчику, чтобы в следующий раз не тихарился. Пусть поблагодарит мое хорошее настроение, я ж и шмальнуть могла.
– Скажу обязательно, – хмыкнул тот и присел возле костра.
– Ты какими судьбами? – женщина тоже отступила к костру. – Ученичком обзавелся, как погляжу?
Сталкер неопределенно покачал головой и задал встречный вопрос:
– А ты?
– Я? – фыркнула Мара. – Слышал про Чертановскую? Не верю я как-то про ход в персональный ад. Ты ведь прекрасно знаешь, я там жила раньше. Вот, думаю, пойду, посещу родные пенаты.
– Только иди-ка лучше поверху, – посоветовал сталкер.
– Само собой.
Симонов шумно выдохнул, привлекая внимание.
– Вы… сталкер? – спросил он и, подумав, все же добавил: – То есть, сталкерша?
– Бли-ин, – протянула Мара. – Как же я ненавижу, когда шакают! Докторша, администраторша, сталкерша… тьфу!
– Извините, брякнул, не подумав, – повинился Влад.
– Я сталкер, птенчик, – произнесла она надменно и снисходительно. – Спец ничем не хуже твоего новоявленного учителя. А кое в чем и лучше него.
– А…
– И если ты вякнешь нечто вроде «разве бабы наверх ходят?», я, конечно, тебя не пристрелю, но точно покусаю, – и она широко улыбнулась, показав очень ровные и острые зубы. – Чего торчишь, столб изображая? К костру присаживайся.
Парень опустился на пол поближе к Каю и уставился на незнакомку. Посмотреть было на что. Высокая, чуть выше Кая и его самого. Серый камуфляж, похожий на тот, в котором ходят ганзейские погранцы, сидел слегка мешковато на ее стройной привлекательной фигуре, однако нисколько не портил впечатления. Пламя плясало на ее безупречном молодом, несмотря на то, что в метро она попала уже явно в сознательном возрасте, лице. Ярко-рыжие волосы пылали едва ли не ярче огня.
Она смерила его прямым взглядом больших зеленых глаз и, фыркнув, произнесла:
– Птенчик… да ты ведь меня боишься…
– Тебя все боятся, – рассмеялся Кай.
– И даже ты?
– О! Я особенно. Как дела на большой земле?
– Ну, как… – она пожала плечами. – Тебе лучше бы пока не отсвечивать в центре кольца. В Полисе ждут с распростертыми объятиями, но, насколько помню, ты не слишком в него стремишься.
Тот кивнул.
– Мне все равно пока на Фрунзенскую, – заметил он.
– На Красную линию? – удивилась Мара. – Чего ты забыл у этих упырей?
Симонов вздрогнул, но вовремя взял себя в руки. Перечить новой знакомой точно не следовало: не закончилось бы это ничем хорошим и, наверняка, пагубно отразилось бы на здоровье.
– Ты ведь знаешь мою позицию, – сказал Кай. – Для меня и Красная линия, и Ганза, и Рейх мазаны одним миром. А Полис… он всего лишь видимость волшебной страны. Резервация либерально настроенной интеллигенции, цепляющейся за давно отжившие ценности.
– Да знаю я тебя, знаю, не начинай, – махнула рукой на него Мара и потянулась к своему рюкзаку. – Вот у меня здесь колбаса есть и сало. Угощайтесь.
Знакомство, начавшееся не слишком радушно, постепенно перетекло в новую фазу. Влада накормили от пуза, мотивируя тем, что на такого костлявого никогда не посмотрит никто приличный. От костра пыхало жаром. Мгла вокруг казалась уютной, и его очень скоро начало клонить в сон.
Дрема была легкой и приятной. Виделось что-то удивительное и сказочное, а вокруг словно бы шумел ночной лес, как его описывали в книгах, шелестел в листве ветер и где-то очень-очень далеко ухал филин.
– Мара…
– Ладно тебе, Кай, спит он. Ты чего же, мальчишки вдруг застеснялся? – в ее голосе недоумение мешалось с лукавым заигрыванием и озорной подначкой.
– Я? Мне-то чего? – тихо фыркнул Кай. – Мне только расстегнуть.
– Здесь?
– М… да… – едва слышным стоном.
Щекам стало жарко и сквозь сон, и само сновидение вмиг сменилось чем-то душным и томным.
– Кай… а ты вот сюда надави. Да!.. Только ты умеешь, как… нужно…
– Ты мне льстишь, – прошептал сталкер и шумно вздохнул. – Ты тоже… весьма…
«Утро» наступило быстро. Парень выспался так, как давно уже не случалось, сладко потянулся, открыл глаза.
Костер за ночь потух, остались лишь краснеющие угольки. Но главное, исчезла его новая знакомая. И вещи ее – тоже. Словно и не было. Будто Владу она лишь привиделась.
– Доброго утра, – поприветствовал его Кай, тоже отдохнувший и довольный.
– А…
– Мара ушла два часа назад, сказала, что будить тебя ей жалко. Просила чмокнуть от нее в знак прощания, но я, извини уж, предпочту воздержаться от подобного проявления чувств, – сообщил сталкер и рассмеялся.
– А она действительно… – начал было парень.
– Вне всяких сомнений. Она возглавляла первые группы, начавшие выходить на поверхность сразу после Катаклизма, – покивал Кай. – Я, как тебе известно, ликвидатор, а Мара у нас – целый профессор биологии, генетик. Кандидатскую, правда, защищала уже в Полисе. Потому мне не удивителен ее интерес именно к Чертановской.
– И вы… вместе? – Влад не успел прикусить язык. – Извини.
– Хорошие друзья, – ничуть не смутившись, ответил Кай.
– Ты в Мару влюбился, что ли? Она, надо признать, умеет очаровывать.
– Я вовсе не…
– Дружеские отношения всяко приятнее семейных, – заметил Кай. – В отношении обоюдного удовольствия – тем паче.
Симонов кивнул, хотя и не понял. На Нагатинской спали друг с другом в основном лишь устоявшиеся пары. Женщины строили глазки и флиртовали, но опасность случайного залета висела над каждой дамокловым мечом. Удивительно, что Мара об этом не думала. Или, может быть, она, наоборот, хотела ребенка?..
– Что-то ты снова не о том задумался, – заметил Кай. – Нам здесь еды оставили. Позавтракаем и отправимся дальше, если ты не против.
Парень не был против.
– А если с ней что-нибудь случится на этой чертовой станции? – спросил он.
– То я отправлюсь ее разыскивать. Ты со мной?
– Да, конечно! – ответил Влад раньше, чем вспомнил о намерении остаться на Фрунзенской.

Глава 11 

«Вот почему люди как люди живут, а со мной случается все, словно по закону подлости? – размышлял Влад, глядя, как бритоголовый фашист в темном облачении и в кепи суетится возле наспех разведенного костерка. – Кай словно в воду глядел, затевая тот разговор про невмешательство».
Чиновник не соврал, пересказывая слухи. В кои-то веки те не преувеличивали.
Они не наткнулись на ватагу головой ушибленных мордоворотов – повезло. Хоть Кай и утверждал, будто сталкерам ничего не угрожает, но Владу не слишком в это верилось. Пятеро фашистов, отставших от основной группы (Ганс говорил, та насчитывала человек тридцать), выпрыгнули на них из темноты, подобно кровожадным мутантам.
Вспоминая их встречу, парень одновременно и ругал себя за отсутствие должной реакции (а если бы действительно напали твари, неужели так и завис бы с открытым ртом, безропотно позволяя себя сожрать?), и радовался ей. Ведь если бы он схватился за автомат и дал очередь в грудь ближайшего идиота, то наверняка подставил бы Кая, да и прочих сталкеров, в число которых теперь входил. Доказывай потом, что не верблюд трехгорбый, и они сами напросились.
Впервые Симонов видел улыбающихся фашистов. Напавшие на Фрунзенскую, а потом ведущие пленников через туннели до Чеховской выглядели какими-то нелюдями с каменными грубыми лицами и пустыми взглядами. Эти же, если не принимать во внимание форму и нашивки с треугольной свастикой на рукавах, могли бы сойти за жителей любой станции. Те же ганзейские патрули, по сути, не слишком от них и отличались: камуфляж серый, автоматы укороченные, на голове – похожие головные уборы. Подумаешь, лысые? Мало ли сейчас людей, бреющихся под ноль по вполне прагматичным причинам? Личную гигиену, в конце концов, никто не отменял, а за шевелюрой ухаживать надо.
Сталкерам фашисты обрадовались как своим (при мысли об этом Влад чуть не сплюнул себе под ноги). В темном туннеле они ощущали себя сильно не в своей тарелке.
«Ребята! Русские!» – вырвалось у одного из них, пока его не одернул старший по званию – бритоголовый, со шрамом во всю щеку и одетый чуть лучше остальных.
«Постой-ка, – приказал Кай и отошел к нему. – На пару слов, герр офицер. Вот сюда – где потемнее. Здесь будет удобнее».
Беседовали они долго.
«Впереди – очень сложный переход, – сказал сталкер, вернувшись к Симонову. – А нас всего двое. И их – пятеро. Всемером шансы на преодоление удвоятся».
Парень лишь угрюмо на него посмотрел и кивнул. Все внутри скрутило отвращением и тем, давним, затаенным страхом, который он так и не сумел выдавить из себя до конца. Тупая обреченность поселилась под сердцем, почудилось даже, будто и не было побега, выхода на Добрынинскую, Нагатинской и всех последующих приключений. Влад просто придумал их, пока его вели по туннелю, продолжали вести теперь, и неизвестно, когда это закончится. И дойдут ли они до Чеховской вообще – тоже неизвестно. Группа ведь попала во временную петлю – в аномалию, в безвременье, канула в легендарную реку Лету. А вот сейчас как выпрыгнет из-за угла двухголовый пес с огненными глазами…
«Но если ты не в состоянии, то пойдем, как и намеревались, только вдвоем, – заверил Кай, и наваждение развеялось. – Ничего страшного. Обойдемся без долбаных фашистов».
Влад вздохнул, посмотрел на «долбаных фашистов», перевел взгляд на сталкера, вспомнил об обещании, данном и ему, и самому себе (что гораздо важнее) – не доставлять лишних проблем, – и словно со стороны услышал свой тихий, слегка подрагивающий голос: «Действительно, ничего страшного, потерплю. Если в большой группе пройдем легче, разумеется, нужно идти».
«Умница, – похвалил Кай и, повернувшись к офицеру, объявил: – Пройдем вместе опасный участок. Потом расходимся».
По лицу фашиста скользнуло облегчение и еще что-то – какое-то смутное недовольство. Кажется, он не обрадовался сухому равнодушному тону или, быть может, уже раскатал губу, надеясь, что его проводят до самой станции.
«Отморозок», – подумал Симонов и на том успокоился.
– Кружку держи.
Влад резко поднял голову, зыркнул на фашиста. Кажется, он представился Адольфом – вряд ли немец по происхождению, скорее кличка. Тот ответил улыбкой, хотя наверняка уловил враждебность.
– Благодарю, – произнес парень. Пить чай, поднесенный врагом, расхотелось мгновенно. Но не хватало еще оглашать округу бурчанием в животе во время перехода.
– Кто поджидает нас в туннеле, вы знаете? – спросил главный фашист, представившийся Иваном. Это имя настолько контрастировало со свастикой на рукаве, что Влад, когда услышал его впервые, уставился на отморозка, как на мутанта. Хорошо, Кай быстро подсуетился и оттеснил Симонова подальше в темноту, ну а там он уже и сам кое-как взял себя в руки.
– Говорить о предстоящем испытании – зря лихо будить, – ответил Кай. – К тому же, может, и минуем без проблем. Нас семеро – древнее счастливое число; хорошо вооружены, надеюсь, и обучены неплохо. Прорвемся. Пока лучше отдохнуть и не забивать голову зряшными страхами.
Иван покачал головой. Он явно был не согласен, но спорить не спешил. С той стороны костерка зашуршало, и Влад не поверил собственным глазам: в руках у Ганса возникла гитара. На темном лакированном боку плясали огненные блики, чудилось, будто у неровно наклеенного на него черепа зловеще светятся глаза.
«Нервы необходимо держать в узде, – напомнил себе парень, – вроде бы большой вымахал, а в приметы веришь».
Припомнилась слепая ворожея, путешествовавшая от станции к станции вместе со своей палаткой в обществе менестрелей и торговца-Серого. Она обещала многое, в том числе и смерть.
«Как только занесло на Тульскую всех этих музыкантов и гадалку? – подумал Влад. – Бедная же станция. Им бы по кольцу кататься на самоходной дрезине. Или, может, тоже на юг собрались с караваном? Но что делать певцам и предсказателям там, где слишком велика цена оружия и мало песен? Или я чего-то не знаю? Возможно, именно там, где человеческая жизнь не стоит ничего, песни обретают особую ценность?»
Словно вторя его мыслям, раздалось неуверенное дребезжание. Фашист играл откровенно плохо, явно фальшивил. Либо он только-только учился обращению с инструментом, либо от волнения его не слушались собственные пальцы. Судя по всему, знал Ганс от силы три аккорда. Затем он запел, но лучше не стало. Интонации его были монотонными. Голос – хриплым и гнусавым.
Слова, наложенные на марш, отдавались в голове парня тупым набором звуков: тарам-тарарам, кудах-тах-тах, зильбер-аут, ты-гы-дым». Помнится, когда на Нагатинской, вместо привычных песен о мутантах и о любви, вдруг начинали исполнять нечто военное, Семен постоянно морщился и говорил: «Ну вот, снова эта шарманка про трам-трам-трам Афганистан. Не был ты на той войне. И я не был. А потому, давай нашенское, поактуальней». Исполняемое же фашистом и на трам-трам-трам не тянуло от слова вообще.
– Какой все же красивый и лаконичный язык – немецкий, – сказал Иван, и Симонов едва не подавился чаем.
Кай скептически фыркнул и повел плечом.
– Не разделяешь? – Иван недобро прищурился на него, и атмосфера у костра разом наполнилась напряжением.
– Отчего же? Гете весьма неплох.
Взгляд фашиста стал более благосклонным, однако не факт, что он читал Гете (Влад и сам его не читал).
– Ваш Гете… просто старый еврей. То ли дело – Ницше! – заявил Ганс, уязвленный пренебрежением к своей игре.
– За что вы так прекрасного поэта? Хотя… лично мне глубоко наплевать на его расу и вероисповедание.
– Вот как… – процедил Иван, и напряжение усилилось. Наверное, встреться они где-нибудь невдалеке от Чеховской, вел бы он себя иначе – как хозяин положения. Однако впереди маячил тяжелый переход, и сталкер был ему необходим. Вот и приходилось говорить, вместо того, чтобы хвататься за оружие и вопить о превосходстве Рейха, величии арийской расы, проклятых кавказцах, об отступниках и предателях из числа своих, таких же русских, но не понимающих правильной идеологии фюрера. – А вы в курсе, кому поклоняются евреи? А кого почитают? Тот самый… как его? Мухаммед… тьфу, нечисть. Моисей. Он же рогатый! Рогатый! Слышите?
– На слух не жалуюсь.
– А кто у нас рогач? Вот то-то и оно! Дьяволу они служат.
– Да ладно? – хмыкнул Кай. – Конкретно не повезло мужику с путаницей в переводах. Это ж надо было так попасть. Но дьявол во плоти? По мне, уже слишком.
– То есть?
– Конкретный попадос, – повторил Кай. – С иврита, где практически нет гласных, – на греческий, с греческого – на латынь… Изначальное «после спуска с горы Синай сияло лицо его» превратилось в «рогато было лицо его». И так и осталось в веках, став каноном изображений Моисея. Бедный пророк! – проговорил он. – А вот у вас в голове – совершеннейшая каша. Тоже мне аргумент: рога, – и рассмеялся, да так заразительно, что на лице и Влада и остальных фашистов появились робкие улыбки.
– А что это за кличка такая: Кай? – спросил Иван, явно задетый за живое. – Не намек ли это на Каина? Может, вы тоже сектант какой?
– Позабавили, – одобрительно фыркнул Кай, хотя вряд ли ему действительно было весело. Он все больше щурился и выглядел при этом расслабленным и ленивым, чуть ли не легкомысленным. Лишь в золотистых глазах, когда на них падали отблески костра, загоралось нечто темное и опасное.
Влад честно не понимал, зачем он нарывается, пока не заметил, с каким вниманием остальные фашисты смотрят на Кая.
«Да он же сейчас оспаривает лидерство, – с удивлением понял парень, – пытается добиться, чтобы во время перехода, случись непредвиденное, слушали именно его и исполняли его команды, а этого повернутого мозгами Ивана замечали в последнюю очередь».
– Если я Каин, то больно много вокруг Авелей. Буквально окружают. Вам самому-то не смешно нести подобную чушь? – поинтересовался Кай и припечатал издевательским: – Юноша пылкий со взором горящим.
А ведь Иван был далеко не ровесником Влада. Невысокий, тяжеловесный, с наметившимся уже округлым брюшком фашист не вызывал симпатии. С виду ему было никак не меньше тридцати. Кай в физическом плане мог бы дать ему фору. У костра он смотрелся более уверенным, хищным.
– А все же? – спросил Адольф.
– Снежную королеву никогда не читали? – поинтересовался Кай. – Неужели матери не рассказывали вам в детстве сказок, а лишь «Майн кампф»? – он выдержал небольшую паузу и продолжил: – Я тот, кто сложил из льдинок слово «Вечность».
Напряжение вдруг разбилось вдребезги: изменились взгляды, разгладились хмурые выражения на одинаково вытянутых грубых лицах, даже Иван хмыкнул, словно упоминание старой сказки вмиг примирило сидящих у костра. В том, что Кай выиграл противостояние, которое сам же и затеял, не приходилось сомневаться.
– Дай сюда гитару, – приказал он, и Ганс повиновался, не подумав возразить.
– Бедный инструмент, как же тебе достается, – пробормотал сталкер, пробегая пальцами по струнам; взял на пробу несколько аккордов, неприязненно поморщился, хотя, казалось бы, звук вышел чистый и правильный, подкрутил колесико на грифе, чуть меняя натяжение. – Попугаем тварей слегка, если они здесь, конечно, есть.
И зазвучали аккорды. Гитара звенела, смеялась и ликовала, а в унисон ей раздавался сильный и удивительный, замечательно поставленный голос. Кай пел про жизнь на границе, о проклятии света и обескровливании тьмой, о мире сумерек, из которого не вырваться, где даже звезды не сияют, о дворце для рабов, воздвигнутом самими людьми или же вышними силами. И что не существует богов, которым стоило бы молиться о прекращении существования. И что тяжка доля, когда невозможно ни уползти, ни взлететь, и смерть не наступит, чтобы дать освобождение.
Слова воспринимались четко, ввинчивались в самую душу, хотя запомнить и повторить их Симонов вряд ли сумел бы. Ужас и боль оседали в сознании, пробирали до печенок, но музыка и голос будто переворачивали их. Вместо обреченности слышалась решимость идти до конца; вера в то, что когда-нибудь пленник, вышедший из сумерек, увидит свет, согревала сердце.
Когда отзвенел последний аккорд, наступила тишина.
– Складно поешь, – заметил Иван. – Ты не цыган, случаем?
– Какой же русский человек может в точности назвать всех своих предков? В нас столько намешано, – ответил Кай с улыбкой, явно ничего не опасаясь. – Все мы – скифы, монголы, татары, русичи… наследники советской империи и интернационала, и не говорите мне про чистоту крови и расу. Арии, которым поклонялся ваш Гитлер и за чистоту крови которых так боролся, – это всего лишь иное, древнее прозвание индусов. Мне напомнить о том, что цыгане, которых этот деятель презирал еще сильнее евреев, аккурат из Индии и вышли, или не надо?
Судя по тому, что даже Иван ничего не вякнул в ответ, возражений не нашлось.
«Вот зачем нужно учиться, – напомнил себе Влад, – чтобы давить интеллектом подобную ублюдочную мразь», – правда, в голове зудела и другая мысль: если бы не переход, не необходимость держаться вместе, слушать Кая фашисты точно не стали бы, а похватали автоматы и даже о том, что перед ними сталкер, не задумались бы.
– А вот как я тебя, предатель, сейчас… – все же пробормотал Иван.
– Ребятки, – спокойно ответил Кай, – мы с Владом только вышли на Тульскую, а нас уже предупредили: мол, фашисты в туннеле – осторожнее. Раньше говорили, будто бы Москва – город маленький, и все обо всем узнают рано или чуть позднее. Так вот, метрополитен – гораздо меньше, особенно в его нынешних размерах.
– Но тебе это не поможет.
– А вам? Как думаешь, сколько продержится Рейх, если по метро пройдет слушок не просто о вашем беспределе, а о презрении общих для всех правил выживания? Три станции ведь, центральное расположение – кусок весьма жирный. Черт с вами, кавказцев вам еще прощают, в конце концов, кто без тараканов в голове по нынешнему времени? Но об отстреле сталкеров узнают непременно. О моем – моментально! И тогда против вас поднимутся многие: и красные, и троцкисты, и ганзейцы, и братки в придачу со всей прочей швалью и шушерой… Орден тоже, наверняка, не останется в стороне. Разве лишь совсем опустившиеся вырожденцы к походу на Рейх не присоединятся, но они будут поддерживать его мысленно и нагрянут при первой возможности, окончательно зачистив территорию. Ведь мы – кто наверх ходит – какой бы позиции ни придерживались и о чем бы ни говорили, вне ваших игр. У нас конкретная задача: не дать окончательно загнуться человечеству, невзирая на расу, вероисповедание и политические взгляды его представителей, – Кай забрал у Влада ополовиненную кружку с чаем, допил залпом и поставил. – Пробовать играть в войнушку будем? Нет? Тогда пошли.
Симонов тотчас вскочил. Остальные не заставили себя ждать, похватали оружие и вступили в темноту, очень быстро окутавшую всех непроницаемым мглистым покрывалом.

Глава 12 

Шаг. Другой. Тьма сгустилась настолько, что казалась водой. Свет от длинных фонарей фашистов ее не разгонял, не рассеивал, но заставлял отступить, стать еще более плотной. Она поглощала даже звуки, ощутимо давила на уши. Пожалуй, не звучи в голове мотив недавней песни, Влад тяготился бы ею гораздо сильнее. Слова по-прежнему не выходило повторить в точности, но они скользили где-то на периферии сознания, фоном.
– О чем задумался? – тихо спросил Кай. Парень едва-едва разобрал вопрос.
– О песне, – он и самого себя с трудом расслышал. – О том, что звезды все равно никуда не делись. Они сияют снаружи, как и прежде, независимо от того, можно ли разглядеть их, задрав голову.
– Молодец. Соображаешь, – похвалил Кай. – Продолжай в том же духе, но бдительности не теряй.
Фашист, шедший впереди, внезапно сбился с шага.
– Огонь! – крикнул Кай еще раньше, чем фашист принялся медленно поворачиваться и все увидели дыру в его груди и проглядывавшие в ней белые кости.
Выстрелы грянули одновременно. Умирающему они уже не могли повредить, он и так находился по ту сторону жизни. Туннель заполнил визг и крик напавшей твари. Свет фонарей не успевал за ее быстрыми движениями. Владу виделось нечто огромное, крысоподобное, но он не поручился бы наверняка. Пару раз он мог поклясться, будто видел лиловый свет пары хищных глаз.
– Какого?.. – голос Ивана внезапно ударил по ушам, показавшись даже громче выстрелов. – Здесь не может быть мутантов: мы же далеко от выходов на поверхность! И вырожденцев тут тоже отродясь не ходило! Мы ведь возле самого кольца! – истеричные ноты сквозили в нем фальшиво и раздражающе, а еще – страшно, потому что слабина одного могла стать гибелью для всех.
– С Павелецкой проникли, – процедил Кай сквозь зубы. – Не все ли равно, откуда? – и рявкнул: – Прекратить пальбу!
Его послушались мгновенно.
– В кучу сгрудились!
И этот приказ также исполнили слаженно, встав плечом к плечу и ощетинившись дулами автоматов. Кай запрокинул голову, словно выискивая во мгле те самые звезды.
– Свет погасить!
А вот это уже было слишком.
– Ты ополоумел?! – заорал Иван. – Совсем сбрендил, сволочь?! Нас же сейчас сожрут!
Вторя ему, забубнили и остальные.
– Цыц, – бросил им Кай, словно оголодавшей своре – кость, и фашисты заткнулись. – Ладно, не гасите. Черт с вами, хотя я искренне не понимаю, почему вы держитесь за свои фонари. Они лишь мешают. Но чтобы ни звука, ясно?.. – ответом ему послужила гробовая тишина, и сталкер сделал первый шаг, отрываясь от группы.
Симонов забыл, как дышать. Шаг… еще. Кай двигался очень медленно беззвучно и плавно: буквально перетекал из одного положения в другое. В каждой позе проскальзывало нечто звериное и опасное. Жертвой он точно не выглядел, скорее уж хищником, неотличимым от наблюдавшей за ним твари. Противостояние, которое вот-вот начнется, воспринималось дуэлью и ничем иным.
Цок… цок-цок… – будто бы когти по камню. Тварь не ходила, подобно людям и крысам, она перемещалась по стенам и потолку очень быстро, незаметно для человеческих глаз. Нет, не крысой-мутантом она была, явно чем-то иным, явившимся с поверхности. Может быть, действительно с Павелецкой, а может, прицокала сюда с Филевской линии. Кто ж теперь разберет? Да и на кой нужно это знание сейчас, когда смерть подошла слишком близко? Достаточно лишь руку протянуть, чтобы подергать ее за усы.
Кай и намеревался дергать. Парень не сомневался – сталкер шел с закрытыми глазами, весь обратившись в слух, потому и приказал молчать всем остальным. Он угадывал, где находится тварь, медленно поводил автоматом из стороны в сторону, иногда резко приседал или поворачивался на слышимый только ему одному шум.
– А!..
Влад так и не понял, у кого сдали нервы. Возможно, это был Ганс. Или Адольф. Или некто, чьего имени он так и не запомнил. Иван тотчас ударил запаниковавшего подчиненного локтем в живот.
– Уй… – прошипел тот и сложился пополам, оседая на пол и пытаясь отдышаться.
Однако момент был упущен, и концентрация Кая – также. Этим и воспользовалась тварь. Симонову почудилось, будто вовсе не зверь налетел на сталкера, а черный вихрь, состоящий из дыма и копоти, – потусторонний призрак, демон из преисподней, тот самый, будь он неладен, цербер, который вспоминался ему недавно.
Гулко и вместе с тем глухо грянула пара выстрелов. Кай правильно определил направление атаки, но промахнулся. Его смяло, отшвырнуло назад. Влад сам не понял, как в два шага оторвался от группки застывших фашистов, не думая о том, что тварь могла быть не одна, и в этом случае он уже, можно считать, покойник. Да и какая разница? Если Кая больше нет, ему точно не выйти к ближайшей станции, не говоря о Фрунзенской.
«Я никуда не пойду с этими отморозками, да и они, наверняка, не посчитаются с моей корочкой сталкера и прикончат – за испытанный страх, за Кая, подчинившего их столь легко своей воле. За то, что их, представителей высшей расы – будь она проклята вместе со всем их Рейхом! – мнят не выше опасных хищных тварей», – мысли пронеслись в голове за какой-то миг, а потом палец надавил на спусковой крючок, и пули врезались в нависшую над сталкером тушу.
– Стоп!
Он так и не понял, услышал ли приказ нормально или он прозвучал прямо в голове, но голос точно принадлежал Каю, и никому другому.
Парень опустил автомат. Иван посветил фонарем. В кругу белого пятна света по полу расплывалась бурая кровь, стекаясь несколькими ручейками в углубление на полу и образуя лужу. От нее невыносимо смердело, но Влад отметил это как-то лениво, просто как факт. Чуть дальше, у стены, застыла тварь величиной с взрослую откормленную свинью, а возле нее…
– Кай! – Влад не поверил собственным глазам. Кажется, тот даже ранен не был.
– Спокойно. Тихо. Мы еще не дошли, куда нам надо, – распорядился он, повернулся к туше и выдернул откуда-то из морды свой нож.
«Наверняка, всадил в глазницу», – решил парень и на том успокоился: подходить и любопытствовать ему совершенно не хотелось.
Фашисты вроде бы попытались приветственно заулюлюкать, когда сталкер направился к группе, но им хватило одного короткого взгляда, чтобы снова заткнуться. Кай поравнялся с Симоновым и – уж чего тот точно не ожидал – крепко обнял.
– Спасибо за помощь, – поблагодарил он, – стар я, однако, для подобных единоборств, а эту уродину очень плохо брали пули, и издыхать она не хотела долго.
Шаг. Другой. Следующий. Мгла вокруг по-прежнему колыхалась темной водой. Их осталось шестеро – вроде и достаточно, но насколько же мало на самом деле! Фашисты даже слышать не захотели о предложении все же погасить фонари, впрочем, Кай больше и не настаивал, лишь фыркнул и обронил язвительно:
– Ничего не поделаешь, коли жизнь вас ничему не учит. Вернее, пытается, а вы не поддаетесь.
Зато теперь они прислушивались к туннелю и не теряли бдительности. Руки у всех лежали на стволах автоматов.
Шаг-шаг… цок-цок… цок-цок-цок…
– А!.. – заорал тот самый фашист, который не выдержал недавно, – не Ганс и не Адольф, а некто, так и оставшийся для Влада безымянным. – А-а-а!..
Иван не успел принять меры, фашист отпрыгнул от него назад, словно недавний командир на самом деле был еще худшей тварью, нежели подкарауливавший во мгле хищник, и заорал:
– Не подходи, не подходи, ах ты ж, сука!..
Иван прицелился в него, но повременил нажимать на спусковой крючок, видимо, вспомнив, что перед ним – один из солдат Рейха. И раньше не верил в наличие у этих нелюдей нормальных человеческих чувств и эмоций, а теперь еще сильнее. Запаниковавший фашист проследил за жестом Ивана округлившимися, выпученными от ужаса, до конца не верящими глазами. Губы его дрогнули, роняя:
– Сволочь!
Затем он повернулся и рванул в темноту. Странно, но Иван так и не выстрелил ему в спину. Люди, оставшиеся теперь впятером, вслушивались в поспешный стук удаляющихся шагов. Показалось? Нет! Точно же, прошуршало нечто в темноте. Очень близко оно прошло, чуть не коснулось мехом… или грубой щетиной, или чешуйчатой кожей; кинулось за сумасшедшим, бегущим в пасть к смерти. А шаги-то уже и не слышны вовсе – словно кто-то вырубил звук.
– Идемте, – приказал Кай. – Держитесь ближе друг к другу. Тихо.
Тушить свет он больше не предлагал, понимая всю бесполезность этого.
То, что опасный участок остался позади, парень осознал не сразу, просто сначала вернулось эхо, затем стало чуть легче дышать, а потом отпустила где-то внутри натянутая и крепко зажатая струна. Кай, шедший рядом, тоже вроде бы расслабился. Фашисты же, пыхтя в унисон, шли ровно и по-прежнему поводили дулами автоматов в разные стороны.
«Насколько же нелепо они смотрятся», – подумал Влад, едва не расхохотавшись.
Облегчение накатило внезапно, эйфорией разлившись в крови. Лишь предостерегающий взгляд Кая остановил от глупостей и заставил идти спокойно, словно ничего не изменилось.
«Тоже мне, сталкер, великий и ужасный, гроза метрополитена, флоры и фауны, – мысленно пожурил самого себя Влад. – Ладно, фашисты туннеля не слышат, но можно подумать, ты у нас верх благоразумия и все умеешь. Да если бы не Кай, тебя давно уже загрызли бы, съели и косточки обглодали. И пусть бы фашисты топали с такими сосредоточенными рожами и дальше – до Чеховской или прямиком к своему Гитлеру».
Увы. Постепенно их тоже начало отпускать. Вначале опустил ствол и выдохнул Иван, а затем и все остальные.
– Фух… неужто выбрались, а? – спросил Ганс.
– Прошли, – бросил ему Кай. – Но на твоем месте я не слишком расслаблялся бы.
Свет в конце туннеля вспыхнул неожиданно, и все, словно по команде, замерли на местах, а фашисты еще и вытянулись по стойке смирно. Затем раздались голоса, а Иван подался вперед, оттолкнув плечом Симонова, и закричал:
– Господин офицер, это мы!
Свет стал ярче. К первому фонарю присоединились второй и третий. Гулко застучали сапоги по полу. В луч фонаря попала белобрысая макушка, и Влад задохнулся на миг от мгновенного осознания. Алексей! Как? Почему казначейский сынок и симбионт твари попал к фашистам?.. Парню точно не хотелось это выяснять. Следовало уносить ноги, и поскорее. Фашисты – отмороженные, они и без гипнотизерских штучек Алексея вряд ли теперь вспомнят о запрете убивать сталкеров.
Чертов Ганс, запалив на полную мощность свой фонарь, направил луч на себя, Ивана, Адольфа и всех остальных. В ответ вспыхнул прожектор, и счет пошел на секунды. Теперь Алексей точно узнает своих преследователей. Влад завертел головой, ища взглядом Кая. Сталкер оказался за правым плечом, хотя вроде бы еще пару минут назад шел рядом; его рука легла поверх локтя Симонова и сжала, то ли подбадривая, то ли на что-то намекая.
«Бежать, бежать, – билось в висках, стучало кровью. – Только куда? Назад – в опасную и недобрую темноту? Вряд ли та тварь, которую убил Кай, являлась единственной. Стук когтей по камню ведь слышали все. Тот запаниковавший фашист, по сути, спас всю группу, сыграв роль откупа, жертвы. Нет, назад нельзя. Но должен же существовать план спасения. Не может быть, чтобы ничего нельзя было предпринять!»
Даже если они рискнут побежать назад, то станут просто идеальными мишенями. Их скосят первой же очередью, затем добив контрольными выстрелами в затылок.
– Вот и встретились, – донесся издали шелестящий, приглушенный, слегка удивленный голос Алексея. Вряд ли он не подозревал, что Влад жив, ведь наверняка ощутил, когда издохла землеройка, да и на станции вполне мог видеть: разминулись они всего на чуть-чуть. Но повстречать парня в туннеле, да еще и в подобной компании явно не ожидал.
– Здравствуйте, Хрящ, – спокойно и даже дружелюбно поприветствовал его Кай. – Дружков вы себе подобрали под стать.
– Да и вы тоже, – не остался в долгу тот. – По-прежнему мните себя представителем касты неприкасаемых?..
Кай фыркнул.
– Неприкасаемые были низшей кастой в Индии. Не прикасались к ним вовсе не из-за их невообразимой крутости, а наоборот – боясь запятнать себя. Вам следовало бы лучше учить историю, Алексей, авось знали бы, что отцеубийство – тягчайший грех, а богочеловек и человекобог – вовсе не одно и то же, – говоря это, он медленно, шажок за шажком отклонялся вправо и тянул Влада за собой.
– Да мне как-то без разницы, – заметил Алексей. – Кстати, Кай, а вам не кажется, что вы шулер? Вы же обыкновенный охотник за головами, наемник, но при этом прикрываетесь корочкой сталкера. Типа, вам можно, а вас нельзя.
– На войне как на войне, – ответил Кай и кинулся в сторону раньше, чем Алексей бросил короткое:
– Убить!
«Только не вправо, а влево», – сообразил парень в последнюю секунду. Для фашистов их следующее движение казалось очевидным, вот они и выстрелили с поправкой на это, сместив прицелы в сторону. Кай же увлек его в противоположном направлении – в невесть откуда возникшую нишу. Симонов ее не заметил, когда шел по коридору, да и фашисты, наверняка, тоже: белесый свет их фонарей сыграл плохую шутку, предметы отбрасывали резкие тени. В каждой неровности стены виделись провалы, а настоящие ответвления и люки оставались незаметными, пока не подойдешь к ним на расстояние вытянутой руки.
«Не ниша – что-то иное», – понял парень, когда Кай, так и не выпуская его плеча, другой рукой ухватил за запястье, направляя. Через полмгновения пальцы Влада сжались на скобе. Лестница – по похожей они лезли на поверхность!
– Давай-давай, не тормози, – подтолкнул его сталкер, крича в самое ухо, перекрывая звуки выстрелов, и Симонов полез так быстро, как умел, думая о том, что Алексею вряд ли под силу подчинить себе всю группу, наверняка лишь офицер полностью подвластен его воле.
Наверное, это давало дополнительный шанс. С другой стороны, именно офицер отдавал приказы, и фашисты подчинялись им бездумно, словно марионетки – рукам искусного кукловода. Их даже не смутила смерть подельников. Иван, Ганс, Адольф…, выжившие во время перехода теперь наверняка были убиты.
Раздумывая об этом, Влад ощутил некое сожаление. Тот же Иван ему не нравился, как и остальные отморозки, но шли они вместе, и точно не заслужили такой смерти: походя, просто потому, что не успели дойти до своих и оказались на пути у автоматной очереди. А еще пришло понимание: Алексея нужно ликвидировать.
Историю Великой Отечественной войны парень знал неплохо, по нынешним меркам, даже блестяще. Было бы странным, если бы не интересовался после захвата на Фрунзенской и всего, произошедшего с ним в дальнейшем. И кто такой Гитлер, знал тоже. Его считали непревзойденным оратором, он мог завладеть вниманием толпы, вызвать любовь тысяч людей и вертеть ими, как вздумается, подвигнуть на самые настоящие зверства. Что если у Рейха появится новый фюрер? Всему метрополитену тогда точно не поздоровится.
«Так. Хватит. Здесь где-то должен находиться люк», – напомнил себе Влад, обмирая от страха и предвкушения. Слишком мало времени прошло с недавнего подъема в город. Однако рука внезапно нащупала пустоту. Лестница закончилась, выведя не на поверхность, а на некий новый уровень: более близкий к Москве, но по-прежнему подземный.
– Лезь, – сзади подтолкнул Кай, и ничего иного не осталось, как перевалиться через низенький бордюрный камень и немного отползти, давая место.
– Где мы?..
– Тсс-с… – прошипел сталкер, прислушиваясь. Однако снизу больше не доносилось никаких звуков или голосов. Симонов понятия не имел, что это означало; являлось ли хорошим знаком или, наоборот, плохим. Затем вспыхнул неяркий синий свет, вмиг успокоив.
– Оторвались? – все же спросил Влад через некоторое время.
– Да. Я уж думал, будто забыл этот лаз наверх, – ответил Кай.

Глава 13 

Шорохи и писк наполнили все пространство вокруг неожиданно, Влад вздрогнул, сжался, обхватив себя за плечи. Крыс он терпеть не мог – невыносимая брезгливость накатывала на него каждый раз при встрече с этими существами, а ведь некоторые люди их ели и не морщились даже.
– Исконные обитатели этих мест, – сказал Кай. – Здесь ими все буквально кишмя кишит. Но это и неплохо: значит, ничего крупнее сюда не заползло, да и фон не изменился, ничего жуткого нам на уши давить не будет.
– А где мы вообще? – спросил парень. – Мы ведь над обычным метро, да?
– Вроде того, – кивнул его спутник. – Я в точности не знаю, зачем сделали эти помещения. Возможно, для хозяйственных нужд, может быть, техники что-то тянули. Знаю лишь, как пролегают. Они – вроде связующего звена между метро и канализацией, идут в обход линий – напрямик.
– Именно то, что нам нужно, – обрадовался Влад.
– Само собой, ни фашисты, ни ганзейцы, ни красные не в курсе их наличия. В Полисе знают наверняка, но и то – единицы. Да и не из трепливых тамошние сталкеры. Короче, можем передохнуть здесь без опаски. Недолго.
– Потому мы и шли вместе с фашистами? Чтобы сюда добраться?
Кай кивнул снова.
– В метро имеется множество переходов, которые неизвестны большинству обитающих в нем людей. И это весьма удобно, как по мне. Во всяком случае, избавляет от множества проволочек и ненужной бюрократии.
С подобным утверждением было сложно не согласиться. А Симонов еще размышлял, как они пойдут: по территории Ганзы до Парка Культуры, а там – на Фрунзенскую, или двинутся на север по серой линии и далее – через Полис на юго-запад? Во втором случае путь удлинялся, но выглядел привлекательнее. Очень хотелось поглядеть на Библиотеку имени Ленина хоть мельком, да и в походе Влада все устраивало. Он не отказался бы и дальше идти по метро вместе с Каем. Чем реальнее и ближе становилась родная станция, тем сильнее бередили душу сомнения: а так ли она нужна ему? Быть может, во всем виноваты его детские воспоминания и юношеский максимализм, заставляющий постоянно оглядываться назад и не позволяющий, наконец, принять реальность в полной мере? Создан ли он вообще для сидения на одном месте?
Кай сунул ему под нос флягу, и парень лишь теперь понял, как же хочет пить. Жажда, как и обычно, улеглась очень скоро: подкисленное приятное питье унимало ее всего за несколько глотков.
Затем они пробирались в узкой – вытянув руки в стороны, удавалось дотронуться до противоположных стен – низкой каменной кишке. В случае возникновения опасности здесь не нашлось бы, куда спрятаться, осталось бы лишь отстреливаться, но все равно близость камня вселяла уверенность и спокойствие. Никто не смог бы подкрасться незамеченным.
Писк и шебаршение очень скоро стали привычными и не вызывали больше чувства омерзения. Влад, когда не прислушивался специально, их и не слышал, воспринимал фоном. Пол был ровным, идти по нему казалось сплошным удовольствием – не как по путям. Влад под ноги не смотрел, и когда под толстой подошвой хрустнуло, даже не сообразил, на что такое наступил.
Крыса размером не превышала его ступню, серый мех лоснился, а голый хвост вызывал какие-то неприятные ассоциации, которые Симонов не мог вспомнить.
– Некоторые полагают, будто всеобщая человеческая нелюбовь к грызунам тянется со средних веков, когда именно крыс сочли переносчиками чумы.
– А разве это не так?
– Как и всегда – лишь отчасти, – заметил Кай. – По мне, кое-кому следовало чаще мыться, пока подобная возможность действительно была. И я вряд ли поверю, будто именно знание истории подвигает кого-либо воротить нос от этих созданий, а женскую половину человечества – вскакивать на предметы и визжать. Хотя… это раньше сплошь и рядом было, сейчас, разумеется, реже.
– А почему тогда?
– Есть вещи, настолько сильно сидящие в сознании, что их никаким образованием и обстоятельствами не выгонишь. Они воспринимаются интуитивно. Вот ответь: почему через порог нельзя передавать предметы?
Влад пожал плечами.
– Понятия не имею.
Примета была распространенной, но истории ее он не знал. Вот как на него орали в детстве, когда решил подать что-то, находясь снаружи, человеку, бывшему внутри палатки, – запомнил отлично.
– Изначально именно под порогом хоронили. Покойник – предок, охранитель дома и очага. Потом его еще домовым звать стали. Тридевятое царство – загробный мир – всегда находилось за этим самым порогом, но стоило человеку выйти на улицу, тотчас отодвигалось – пряталось за полем, за рекой, за лесом, за горой. А теперь подумай: откуда явился тот, кто тебе что-то дает или передает, если ты внутри, а он – снаружи? Мыши же и крысы – пришельцы извне, как правило, снизу – из преисподней и загробного царства. Они – посланники смерти и потому противны жизни и человеческой природе. К слову, золото, вымывающееся из-под земли, тоже повсеместно и во всех культурах считалось металлом смерти. И сколько бы там – Кай указал наверх – ни насаждали христианские и прочие более поздние культы, изначального знания не выбить ни через тысячи лет, ни через миллион, если человечество, конечно, протянет столь долго.
Кай рассказывал, – вернее, заговаривал зубы и отвлекал от происходящего вокруг – а хруст под ногами слышался все чаще. Парень пнул меховой комок и тот, взвизгнув, шарахнулся в сторону, а затем, словно одумавшись, вернулся и тяпнул за мыс ботинка; не прокусил, но будто удовлетворившись местью, почапал мимо с гордым и независимым видом.
– Ничего ж себе… – пробормотал Влад. – Крыса наглая…
Кай рассмеялся.
– Да… – протянул Симонов, – Мне про покойника-охранника и в голову не пришло бы.
– Кстати, обычай переносить невесту через порог родом оттуда же, потому что жениться следовало не на своих. Пока народ жил замкнутыми общинами, подобное считалось чуть ли не тягчайшим преступлением: из-за инцеста, хотя вряд ли люди знали, чем именно опасны сношения между родственниками. Ну, а коли жена из тридевятого царства, то охранитель, похороненный на пороге, ее не пустит. Значит, нужно красавицу через порог этот перенести. Я недавно на свадьбе присутствовал на одной зажиточной станции, ох, видел бы ты тот номер: как жених корячился. Очень уж хотелось ему ритуал соблюсти, но мешала пара обстоятельств: рослая невеста и низкий полог. В результате он лег навзничь, суженую уложил на себя и вот таким образом в палатку заполз.
Влад фыркнул, представив, а потом и захохотал, на душе сразу стало веселее, даже хруст под ногами перестал волновать. Правда, тотчас пришлось замолчать – эхо подхватило звуки и разнесло по туннелю.
– Не дергайся, – посоветовал Кай. – Никого здесь нет, кроме крыс. А про смех знаешь?
– Нет.
– Единственное, что отличает самое умное и преданное животное от самого глупого и неуравновешенного человека – неумение смеяться. Смех – это жизнь, и он неотделим от мужества. Когда-то на севере унесенные на льдине в море рыбаки вставали спина к спине, травили похабные анекдоты и, хохоча, умирали один за другим. Потому что верили – ветер подхватит вместе со смехом их души, и те обязательно возродятся. А иного спасения у них не существовало: зима, холод, в воде долго не протянешь, да еще и в шубах, которые, намокнув, тотчас утянут на дно. Вырожденцы не смеются, и Алексей, вероятнее всего, тоже, – добавил Кай. – И знаешь, я даже ничего не ощущаю по этому поводу. Ценностный бардак в голове у хорошего человека вызывает сочувствие, а у плохого – омерзение.
– Я слышал, на Павелецкой, где твари с поверхности так и прут каждую ночь, тоже нечто подобное случилось. Мутанты тогда прорвались на станцию, защитники отступили к вагонам поезда (он, рассказывают, у них на платформе стоит) и все время, пока отстреливались, хохотали, – парень передернул плечами. – Не уверен, что не соврали.
– Может, просто рассказчик решил приукрасить, – сказал Кай, – а может, и нет, – он помолчал немного и добавил: – Глупость, конечно, полнейшая, но если мою жизнь неожиданно не прервет выстрел, а казнь обставят по всем канонам и правилам, на несколько глумливых шуток меня хватит точно.
– Кай, – попросил Симонов, у которого по спине уже маршировали стада мурашек. Чудилось даже, что крысиный писк с каждым шагом становится все громче и громче. – Давай хотя бы сейчас не будем о смерти? Пожалуйста.
Сталкер усмехнулся и сменил тему, принялся рассказывать о чем-то легком и ненавязчиво-забавном. Однако вскоре им стало не до шуток. Разговор сам собой сошел на нет. Крысиный писк действительно стал слышен отчетливее.
Пройдя еще немного, они повернули за угол. Коридор остался все той же каменной кишкой, но по правую руку через каждые пять шагов начали попадаться двери: железные и выкрашенные темно-серой краской. Все они оказались закрыты или просто плотно прикрыты, похожи друг на дружку, словно однояйцевые близнецы, и отличались лишь номерами. Над каждой висела грязно-желтая табличка, в которой были выдавлены цифры: триста восемьдесят семь, триста восемьдесят восемь, триста восемьдесят девять…
Кай тихо выругался, однако Влад так и не понял причины недовольства сталкера, а интересоваться не захотел. Двери занимали его гораздо сильнее. Что скрывалось за ними? Были ли то складские помещения или каморки, в которых отдыхали рабочие? А может, внутри скрывались переходы и коридоры, уводящие в какие-нибудь бункеры и залы? Кто знает, возможно, именно здесь находился генеральный штаб, куда бы спешно эвакуировалась верхушка компартии в случае сброса американцами атомной бомбы на Союз в середине пятидесятых? Хотя, нет, чушь это несусветная: слишком близко к поверхности.
С каждым шагом любопытство грызло все сильнее. Желание прикоснуться к ручке стало нестерпимым.
– Ну-ка, не отставай! – прикрикнул на него Кай, и не осталось ничего другого, как стиснуть зубы и рвануть вперед, убеждая себя в том, что загадка дверей совершенно не важна.
«Пусть там скрываются залежи сокровищ, но на кой они сдались теперь, в метро? – убеждал себя парень. – Сокровища предыдущей цивилизации канули в небытие так же, как и она сама. И даже если здесь находятся продукты, половину из которых составляют консервы, – еще вопрос, пригодны ли они в пищу, да и разве потащу я на себе коробки и ящики?»
По случаю припомнилась детская сказка-страшилка, в которой мужик отыскал довоенный бункер и попал в коридор, полный таких же железных дверей. Шел он и шел, открывал их одну за другой, дивился и радовался находкам. В первом помещении натолкнулся он на оружейную: пистолеты, дробовики, автоматы, гранатометы, огнеметы – бери не хочу. За второй дверью – на ящики с боеприпасами. Пули различных калибров, начиная от тех, которые для калаша подходят, и заканчивая совершенной экзотикой, целые снаряды для гаубиц и прочее в том же духе. Обрадовался мужик, что на всю жизнь себя обеспечил, а любопытство идти заставляет, в спину подталкивает, гложет – вот и направился дальше. За следующей дверью он нашел бронежилеты, сапоги и одежду – хоть каждый день в новое переодевайся, а грязное выкидывай, и все равно на всю жизнь хватит. Потом продукты обнаружил. И так далее. Много дверей было в том бункере, и уже никак не мог остановиться открывающий их мужик. Лишь последняя оказалась заперта, и сколько ни дергал он за ручку, не поддавалась. И пусть мог он по праву считаться самым богатым жителем подземки, обуяла его злость и тоска. Все хотелось ту дверь последнюю открыть и посмотреть, какое же сокровище за ней скрывается. Конец той истории всякий по-разному рассказывал. Кто – про ужасную тварь, которая мужика сожрала, другой – о кучах трупов, которые внезапно оживали и мужика либо разрывали на куски, либо к себе утаскивали, но больше всего нравилась Владу та концовка, где ничего мерзкого и страшного не происходило. Попадал мужик в кабинет, а там за столом Сталин сидел, а потом поворачивался к нему, колечко сизого дыма к потолку пускал, трубку изо рта вынимал и говорил: «Такой-то и такой-то? И как же вам, товарищ, не стыдно быть жадиной-говядиной? Скромнее надо быть, товарищ, скромнее». А мужик настолько пугался, что шарахался прочь от той двери, бежал в метро и напрочь забывал дорогу к бункеру.
Вскоре коридор закончился; они вышли на перекресток и остановились. Здесь сходились три невысоких и узких прохода. Если на них посмотреть сверху, получился бы знак пропеллера, как рисуют его дети. Сам же округлый зал был большим и даже величественным, с высоким сводом и фресками по стенам. Время безвозвратно убило изображенное, но оценить труд неизвестных мастеров вполне получалось.
Из одной «лопасти» они вышли, однако ни вправо, ни влево свернуть не сумели бы. Путь преграждала полноводная и живая река, образованная бегущими крысами. Свет фонаря выхватывал темные шкурки, от громкого писка закладывало уши. Крысы не паниковали, не неслись откуда-то в ужасе, а размеренно перемещались, часто в два ряда: верхние топали по спинам и головам нижних.
Кай помянул матерей: свою – уважительно, а чью-то гипотетическую – нецензурно. Прародительнице крыс досталась особенно ветвистая фраза с примесью словесных оборотов из певучего языка, которого Симонов не знал.
– Ненавижу, когда натыкаюсь на что-либо подобное, – заметил сталкер. – Уж лучше бы чудо-юдо какое-нибудь, честное слово, которое можно пристрелить и тем решить проблему.
Влад поморщился. Встречаться с тварью не хотелось до колик, но в словах Кая имелся резон: крысиный поток автоматной очередью не остановить, и тем паче не обратить его вспять.
– И как же нам теперь? – спросил Влад расстроенно. – Неужели возвращаться?
– Потеряем много времени, кроме того, не уверен, что нас не будет ожидать какой-нибудь неприятный сюрприз.
– Алексей?
– Он самый, – Кай потер переносицу и спросил: – Ты же понимаешь, что теперь нам уже не избежать игры в догонялки? Либо он убьет нас, либо мы – его. И лучше бы мне снести ему голову до того, как против нас поднимется весь Рейх.
– Само собой, – ответил парень. Голос дрогнул, и он раздосадованно буркнул: – Разумеется, я все понимаю.
– Впрочем, – задумчиво и так, словно слова Влада на самом деле ничего не значили, протянул его спутник, – я надеюсь исполнить свои обязательства раньше. В этом случае ты выйдешь из-под удара.
– Да… черт побери, Кай, это нечестно! – воскликнул парень уязвленно.
– Почему?
– Сын казначея – и мой враг тоже: был им еще до землеройки. Он пытался убить меня на Нагатинской и вряд ли отступится теперь. Я опасен для него. Наравне с тобой, между прочим. Неужели ты думаешь, будто я стану отсиживаться на Фрунзенской? А если тебе не повезет?.. Если Алексей… – запал и ярость потухли, и Влад смутился, умолкнув.
– Если Алексей убьет меня? Ты же хотел сказать именно это? – поинтересовался Кай с незлой, мягкой иронией в голосе.
– Зря ты смеешься, – буркнул Симонов. – Думаешь, не понимаю, какой я на самом деле щенок в сравнении с тобой, да и много с кем еще, кто по метро ходит? Все я понимаю. Но иногда решить дело может и сущая нелепица. Я не останусь в безопасности, зная, куда ты идешь, и кого намерен ликвидировать. Я мешать не буду, обещаю, но и в сторонку не отойду.
– А как же родина?
– Плевать! Я с тобой останусь. Точка. Я решил!
Некоторое время сталкер смотрел на него в упор, ничего не говоря, затем протянул руку и мягко потрепал по плечу.
– Давай сначала дойдем до этой твоей Фрунзенской, вояка, – сказал он. – Там уж разберемся.
Влад снова поглядел на крыс, прикидывая. Допустим, можно попробовать идти против потока. Ботинки у них сделаны на совесть, подошвы ломают крысиные хребты только так, прокусить их вряд ли выйдет. Штаны и куртки сшиты из плотной кожи. Руки можно чем-нибудь обмотать на всякий случай или надеть сталкерские перчатки, капюшоны напялят, лица прикроют – и вперед. Главное – не оступаться и ни в коем случае не падать, иначе можно и не встать, и хорошо бы не встретить никого покрупнее, а то слышал Влад сказочку о крысиных королях, которые в стаях этих грызунов главные и вымахивают таких размеров… он передернул плечами.
– Вот и мне не нравится идея идти до устья этой речушки, – заметил Кай. – Возвращаться – тоже не выход, как я уже говорил.
– И как же быть?
– Есть путь наверх, – спокойно глядя ему в глаза, сказал спутник и добавил: – Сталкеры мы или нет, в конце-то концов.

Глава 14 

В этот раз к походу наверх они готовились тщательнее. Кай достал из рюкзака какую-то мазь и сначала сам натер ею кисти рук и лицо, а затем передал ее Владу. Тот конечно, понимал: в городе радиация, и нужно сделать все возможное, чтобы не подхватить лучевую болезнь, не облысеть и не загнуться в течение ближайшего года или нескольких месяцев, – однако сейчас ни о чем таком не задумывался. Четкие, выверенные до автоматизма и вместе с тем лениво-небрежные движения Кая завораживали и воспринимались ничем иным как ритуалом.
Даже подумалось: «Сменятся поколения одно за другим, исчезнут, растворятся в десятилетиях знания ушедшей цивилизации, и новые сталкеры утратят всякое представление о радиации и средствах защиты, но по-прежнему станут готовиться к выходу на поверхность. Они будут облачаться в специальные «волшебные» одежды, навешивать на себя «магические» амулеты и артефакты, призванные привлечь удачу и сохранить жизнь. Возможно, даже выдумают какое-нибудь новое божество и назовут, как погибший город: Москва. Им же обязательно придется объяснять, почему какой-нибудь менее счастливый так и не вернулся под землю или умирает в муках от «проклятия». А потом (если человечество, конечно, доживет) понизится радиационный фон, и кто-нибудь, не сразу и, скорее всего, случайно поймет, что угроза миновала. И тогда отшельники, изгои и прочие одиночки начнут понемногу вылезать на поверхность. Пройдет еще лет двадцать или сто, и обязательно найдется тот, кто затеет новое переселение народов, возьмет с собой самых смелых и отчаянных и уйдет жить наверх, в новый мир, полный опасностей и приключений».
Мысли настолько заворожили парня, что он даже решился нарушить молчание.
– Кай… а ведь считается, будто начало всему положил каменный век?
– Скорее уж пещерный, пусть кто-то скажет, что это не научно, – хмыкнул тот, нисколько не рассердившись, что его отвлекли. Кажется, ему было все равно, действовать ли в тишине или разговаривать. В зале, как и в коридоре, сталкер не придерживался правила молчания и постоянного вслушивания. Кроме крыс и них двоих, здесь не находилось никого живого и опасного. – Тебя посетило озарение о цикличности исторического процесса?
– В смысле? – не понял Влад.
– Так элементарно же. Человеческая цивилизация вышла из пещер, а что есть пещера, как не дыра в скале или просто ход под землю? Кстати, на территории… на которой мы находимся, люди довольно продолжительное время рыли землянки – не все, но существовало такое племя. И как же еще обозвать метро, если не лабиринтом, особенно учитывая то, что жить на поверхность переберутся наши потомки, возможно, весьма далекие? Москва к тому времени окончательно превратится в руины, мир изменится кардинально, а животные, каких теперь лишь в учебниках по биологии и отыщешь, уйдут в фольклор, станут обитателями, например, потустороннего Ирия.
Симонов, услышав такое, только охнул.
– А я уж губу раскатал, будто один такой умный, – повинился он.
– Умный вообще-то, – похвалил Кай. – Действительно. Не знаю уж, откуда что взялось, но ты, метророжденный, каждый раз меня удивляешь и даже возрождаешь во мне веру во все остальное человечество, которое, казалось бы, безвозвратно потеряно и медленно вырождается. Слепить логичную и здравую теорию из разрозненных кусков информации не каждому под силу, ты уж поверь. К слову, о цивилизациях. Самые смелые ученые Полиса предполагают, будто до нашей, техногенной, погибшей в Катаклизме, существовало как минимум пять, сгинувших бесследно. Предшественников затопило ко всем чертям, а нас – шарахнуло ядерным взрывом.
– Но тогда получается… – Влад опустил взгляд на руку сталкера. Под длинным рукавом не видна была татуировка: Кай пытался как можно тщательнее упаковать и себя, и спутника, чтобы не оставить ни одного кусочка открытой кожи.
– Угу, – кивнул тот. – Уроборос. Полный. И, видимо, можно лишь смириться с этим. Похоже, в человечестве заложен некий «предохранитель», срабатывающий, стоит ему достигнуть пика своего развития, после которого оно может начать вырождаться или, наоборот, способно шагнуть на некую новую ступень. Наша бывшая цивилизация явно пошла по первому пути, а нам теперь заново карабкаться наверх, в гору, преодолевая и превозмогая. Долго. Возможно, не одну тысячу лет… и, знаешь, обидно. Невыносимо обидно вновь оказаться у основания головы змея, когда уже почти добрался до его хвоста, – он зажмурился и покачал головой, словно стремясь выкинуть из головы ненужные сейчас мысли и эмоции. При этом руки сталкера продолжали действовать: проверяли оружие, снова проходились по одежде, удостоверяясь, что ничего не пропустили, по облачению Симонова – тоже, и у того не возникало желания отшатнуться, пусть обычно он и не жаловал чужие прикосновения.
– А как мы… то есть, человечество могло бы перешагнуть? – спросил парень. Ему уже казалось, Кай знает ответы на все вопросы, нужно лишь правильно сформулировать их.
Сталкер фыркнул.
Иногда он выглядел странным, не от мира сего, мечтателем, каким-то иным существом: разумнее, мудрее, ловчее. Симонов все сильнее удивлялся и не понимал, чем вообще мог привлечь внимание такого человека, не врожденными же способностями: если поискать, с полсотни таких же найдется точно. И не переставал думать о том, как же ему повезло. Жизненная позиция, философия и мистика, которыми ненавязчиво опутывал Кай, вызывали у него лишь симпатию, их хотелось брать на веру и не сомневаться. Существование и бесконечная борьба за выживание приобретали смысл, а не представляли собой цепь случайностей и полнейшую безнадегу в сумеречном мире без звезд над головой.
«Звезды все равно существуют, – подумал Влад. – Насколько бы ни была толстой потолочная плита и слой земли над ней, они продолжают сиять, следует лишь помнить о них», – и тотчас усмехнулся: уж слишком пафосной показалась собственная мысль. Казалось бы, дались ему эти звезды. Они ведь не греют, и света от них почти нет – просто огни в небе. А как зацепили – до самой глубины души.
– Откуда ж я знаю? – наконец, вопросом на вопрос ответил Кай, моментально развеивая уже выдуманный миф о своей сверхчеловеческой сути. Симонов, впрочем, нисколько не разочаровался, а даже наоборот, обрадовался. – Возможно, стоило не оружие создавать, а строить космические корабли и уходить подальше в иные галактики, искать новые миры. Только, знаешь, это ведь оказалось бы тем же самым: яйцо, вид с боку. Прилетели бы колонисты на некую экзопланету с индексом подобия от ноль и восемь до единицы.
– Эм?.. – перебил Влад.
– Индекс подобия – это функция от радиуса планеты, ее плотности, второй космической скорости и температуры поверхности, – пояснил Кай, но явно не так, чтобы парень разобрался.
– Не издевайся, пожалуйста.
– Короче, новый мир, по всем параметрам схожий с Землей, – наконец, сформулировал Кай. – Однако ведь в нем все снова пойдет по тому же пути. А если случится так, что колонистов постигнут тысячи испытаний – а они не замедлят появиться, – тем паче. И придется им прикладывать все усилия и знания, выживая в условиях чуждой им и, вероятнее всего, агрессивной природы. Космический корабль со временем войдет в мифы, легенды и сказки как некий Эдем, из которого людей изгнал несуществующий, но постоянно маячащий где-нибудь в уголке сознания создатель. А затем придет время ученых, и космолет обзовут пещерой. И будем мы иметь вновь все тот же Уроборос, перемещенный в пространстве и чуть-чуть – во времени. Здорово, да?
– Не знаю, – честно ответил Влад и передернул плечами. Больше разговаривать на эту тему ему не хотелось и даже поразмышлять о ней лучше было потом, когда окончательно уложится в голове услышанное.
– Вот и хорошо, – одобрил Кай. – Наговорился?
Симонов кивнул.
– В городе смотреть в оба, ушки держать на макушке, а хвост – пистолетом, понятно?
И Влад кивнул снова.
– Москва населена неизмеримо лучше, чем метро. Ее обитатели – новые москвичи – тебе не понравятся, уж поверь. А мы им – даже очень. Они захотят попробовать нас на зуб, а то и сразу проглотить, не пережевывая. Наверху пусть и ночь – а днем туда лучше и вовсе не соваться, если не желаешь покончить жизнь самоубийством в извращенной форме, – но родной и привычной темноты там и в помине нет. Автомат держи наизготовку, заметишь движение, даже если не уверен, стреляй – там разберемся. На поверхности экономить патроны – последнее дело. От меня не отставать, ни о чем постороннем не думать, упаси тебя вышние силы разглядывать местные красоты или потакать любопытству.
– Да… конечно, – промямлил парень и повторил уже четче и увереннее: – Я все понял.
Его спутник коротко рассмеялся.
– Извини, но не поверю, просто постарайся действовать так же, как в опасном туннеле, идет?
– Обещаю.
Прямо посередине зала, приблизительно на высоте груди, начиналась лестница наверх, оканчивающаяся ржавым люком, довольно тяжелым на вид. Крысиная река огибала это место по широкой дуге, и людям даже не пришлось давить грызунов, чтобы подойти. На мгновение Влада охватила паника. Ему почудилось, будто он попросту не сможет подтянуться и добраться до первой ступени – в громоздком неудобном костюме радиационной защиты, в противогазе, обзорный экранчик которого запотел из-за участившегося дыхания, в шлеме, с рюкзаком и с автоматом. Конструкция выглядела шаткой, старое железо, наверняка, сгнило.
Кай добрался до лестницы первым. Один из меховых комков все же кинулся ему под ноги, и сталкер отфутболил его к собратьям. Затем он подпрыгнул, уцепившись повыше, подтянулся на руках и поставил ногу на первую перекладину. Старое железо застонало, но выдержало.
– Давай, помогу, – предложил он. – Сумеешь?
– Я опасаюсь рухнуть вместе с тобой из-под потолка, – признался Симонов.
– А ты не дрейфь, – посоветовал сталкер.
Влад принял протянутую руку, сам не понял, как взлетел на первую ступень, а Кай оказался выше на целый корпус. Наверное, всему виной был адреналин.
– Не отставай! – донеслось до него.
Сталкер находился уже практически возле люка. Вот он достиг свода, оперся о крышку, надавил плечом, и в потолке открылось круглое окошечко.
Симонов поспешил вверх, испугавшись, что Кай может уйти и оставить его одного. Этой шальной мысли хватило, чтобы едва не сорваться вниз на радость крысам. Бросать его никто не собирался, в том Влад убедился, когда все же выполз из люка. Кай ухватил его за плечи, оттащил на шаг в сторону, кинул прямо на асфальт и, вернувшись к люку, приладил крышку на место.
Город был другим, ничем не напоминающим тот, который предстал перед парнем в его первый выход. Не то чтобы Влад не ожидал этого, но поначалу растерялся. Здесь даже здания стояли иной архитектуры и цвета. А ему-то казалось, будто Москва – однотипная, везде одинаковая. Однако ведь даже похожих друг на друга станций метро не существует. Они отличаются хотя бы цветом мрамора, используемого метростроевцами. Симонов совершенно по-дурацки застыл, глядя в небо, пока Кай не тронул его за плечо и не кивнул на покрытую трещинами дорогу впереди.
Шагов здесь практически не слышалось, отсутствовало эхо, к которому Влад привык с рождения и порой даже не замечал. В воздухе висели звуки, но какие-то совершенно другие: чуждые, порой чудовищные. Время от времени долетавшие до него шорохи заставляли передергивать плечами, ежиться и вцепляться в автомат мертвой хваткой. Несмотря на противогаз, дышалось легко, совсем иначе, нежели под землей, а холод пробирал до костей, словно парень вышел на поверхность в неглиже, а не в защитном костюме. Уже через десяток шагов он замерз так, что зуб на зуб не попадал (во всяком случае, Влад тешил себя надеждой, будто виновен именно холод, а не банальный страх).
Кай шел впереди и на него не оглядывался: то ли ему было абсолютно наплевать, то ли чувствовал каким-то образом. Парень смотрел на прямую спину своего проводника и, вероятно, лишь потому уловил краем глаза некую неясную тень.
Понимание того, что же именно там двигалось, еще не достигло сознания, но Влад уже повернулся и дал короткую очередь. Грохот отразился от стен и унесся вверх и вдаль.
Шлепок чего-то небольшого потонул в звенящей после выстрелов тишине. Пару секунд Симонов слышал лишь гулкие удары собственного сердца, затем зашуршало, по направлению к упавшему в темноте неясно кому бросилось нечто, определения которому Влад не мог бы дать. Только и различил непропорционально большую голову, тщедушное тельце и длинные конечности. Туда же бросилось несколько серых комков, похожих на уродца, но поменьше размерами. Почти сразу же раздалось чавканье и урчание с каким-то странноватым улюлюканьем, к которому парню совершенно не хотелось прислушиваться.
Его спутник обернулся, показал большой палец, обращенный вверх, на секунду сжал его плечо и выплюнул сквозь зубы:
– Теперь быстро. Пока они заняты.
«Я нас выдал», – промелькнуло у Влада в голове, но он не решился раскрыть рта, понимая: Каю и без него все известно, а на то, чтобы успокаивать, убеждать, обсуждать дальнейший маршрут, попросту нет времени.
Они пошли настолько быстро, насколько позволяла экипировка. Кай наверняка не терял бдительности, а у Симонова буквально все скакало перед глазами. Зато он не только согрелся, но и обливался потом. В сравнении с туннелями и даже с Нагатинской здешняя ночь казалась очень светлой – серыми сумерками, не больше, и очень напоминала те самые «глюки», которые Влад запомнил, когда в одиночку бежал от фашистов.
«Надо же», – коротко подивился он, бросил взгляд по сторонам, быстро обернулся, убеждаясь, что никто не собирается напасть сзади, и снова уставился в спину Кая. Поскольку эта тактика сработала единожды, вполне вероятно, не подведет и в следующий раз.
Небо сегодня куталось в тучи: белесо-сероватые казались легкой вуалью на небосклоне, более темные – чернильными пятнами. За одним из таких пятен угадывался неровный кругляшок луны. Кто-то когда-то – может, и Винт – рассказывал Симонову о том, что нельзя выходить на поверхность в полнолуние, мол, случается тогда всякое: и город живет своей жизнью, и твари, обычно менее опасные, чем остальные, как с цепи срываются. Да только и в обычную ночь, как сейчас, мороз так и пробегал по коже от окружающей шевелящейся, шепчущейся жути.
«Или это только у меня?..» – подумал Влад.
То, что вновь задумался и, как это называл Кай, завис, он понял, когда чуть не врезался со всей скорости во внезапно остановившуюся спину, за которой, между прочим, тщательно следил. Едва-едва удалось затормозить в последний момент.
Сталкер стоял тихо, руку согнул в локте и поднял, видимо, подавая парню знак остановиться. Если бы тот еще заметил! Затем Кай пригнулся к земле, и Влад счел за лучшее сделать то же самое. Он, как мог, напрягал слух, но ничего кроме того, что какое-то существо шебаршилось и лязгало мусорными баками, стоявшими в двадцати шагах справа, не слышал. Кстати, такие же баки находились ближе – слева, возле железного остова, смутно напоминающего средство передвижения, которое Симонов видел на картинке в одной из книг Глеба. Он даже смешное название запомнил: минивэн.
Его наставник, вытянув руку назад, сделал хватательное движение в воздухе, и Влад, сообразив, что от него требуется, сжал пальцы сталкера, тотчас об этом пожалев. Его немедленно мотнули в сторону, будто тряпичную куклу, которую рвет псина. Парень, лишь чудом не растянувшись во весь рост, рухнул на колени. Однако Кай тянул и тянул, пришлось подниматься и бежать за ним, тем более, что раздались выстрелы, а асфальт рядом с тем местом, где они стояли, расцветили искры. Их, конечно же, высекли пули, а не аномалия, вдруг возникшая посреди Москвы, но Влад почему-то никак не мог избавиться от чувства нереальности, неправдоподобного сна, захватившего его в свои сети.
Они юркнули за ближайшие мусорные баки возле сгоревшего минивэна, и Влад подумал, что от автоматной очереди те точно не спасут, но то ли делали их из какого-то особенного сплава, то ли Кай знал какой-то секрет. Ни одна пуля не пробила тонких на вид стенок.
– Идиот малолетний, – прошипел сталкер сквозь зубы. – Нашел, где сафари устраивать.
Симонов аккуратно выглянул из-за бака и, наконец, разглядел многочисленные тени.
«Фашисты решили выйти за ними на поверхность? Но как они узнали?.. Алексей, наверное, сумел их убедить, однако не кретин же он совсем, чтобы не понимать, насколько здесь опасно?! Или убежденность в собственной совершенности и неуязвимости последние извилины в мозгу выпрямила?..» – голова трещала от обилия вопросов.
– Они не шли за нами, – прошептал Кай, словно прочтя его мысли, – не придумывай лишнего. Неоткуда им было узнать. У симбионтов не просыпается дара предвидения, иначе их не выходило бы убивать.
– А…
– Выходов на поверхность не так уж и мало, я ведь тебе рассказывал. Может, схрон какой поблизости или фашисты о чужом вызнали – вариантов много. Ты, кстати, заметил? В защите лишь половина. Наш с тобой приятель без нее.
– Совсем умом тронулся…
– Не без этого.
– Но мы ведь не станем ждать, пока он сам подохнет?.. – прошипел Влад.
– Не будем, – ответил Кай. – Главное, не паникуй.
– Я и не собирался… Я!..
– Тсс-с… цыц… помолчи, – велел сталкер, расчехляя винтовку и быстро устанавливая на нее оптику. – А по-моему, именно развести истерику ты и намерен, судя по интонациям и дребезжанию голоса. Мне по щекам тебя бить и приводить в чувства немного не с руки, потому, будь добр, сам с собой разберись.
– Это из-за меня нас заметили.
– Разумеется, – кивнул Кай. – Но если бы не ты, то нас вполне могли бы уже сожрать. А потому займись, наконец, главным: следи, чтобы никто из обитателей сего славного города не подкрался к нам. Я некоторое время буду занят.
С этими словами он растянулся на асфальте, выглядывая из-за бака и выцеливая одного из фашистов. Парень, обозвав себя ослом, принялся держать оборону и выслеживать тени. Прислушиваться мешали выстрелы противоположной стороны. Кай же стрелял почти бесшумно, с едва различимым хлопком.
– Влад, – вдруг позвал он. – Глянь, только осторожнее. Я попал или принимаю желаемое за действительное?
Симонов выглянул из-за бака с другой стороны. Луна, выйдя из-за тучи, явила свой огненный лик (во всяком случае, Влад воспринимал ее сияние именно так – почти невыносимо ярким, будто лучи прожектора, бьющего в глаза). Свет делал все вокруг четче: резче выделялись предметы, а тени становились непроницаемо-черными. В нем тело человека, в луже собственной темной крови распластавшегося на асфальте, разве что не светилось. Светлые волосы отливали белизной. Алексей лежал ничком, но парень и со спины легко узнал его.
– Не кажется, – заверил он.
– Хорошо, я почти спокоен, – ответил Кай, всаживая в мертвое тело еще две пули – контрольных, и вновь прячась за бак. – А вот теперь – просто спокоен.
В ответ лязгнули автоматы, и очередь прошила металлический бок контейнера, оставив на нем округлые выпуклости, но так и не пробив.
Тишина. Снова хлопки. И вновь кто-то из фашистов упал.
Очередь. Застонал минивэн, которому тоже досталось. По стене ближайшего дома пробежала струйка песка и мелкой щебенки.
Спина Кая выглядела все более напряженной, движения стали механическими. Влад запретил себе это замечать. И так ясно – чем дольше продлится противостояние, тем быстрее доберутся сюда твари. И тогда точно уже не останется в живых никого. Словно вторя его мыслям, со стороны противников донесся короткий вскрик, а затем и самый настоящий вопль. Прозвучали выстрелы, но пули унеслись в совершенно другом направлении и, кажется, вверх, хотя парень не поручился бы.
Кай наскоро зачехлил оружие, кажется, руки его слегка подрагивали.
– Давай-ка убираться отсюда. Быстро-быстро.
Симонова упрашивать не пришлось. Все последующие секунды, минуты, часы (хотя вряд ли они пробыли на поверхности настолько долго) слились в одну сплошную сумрачную полосу, расцвеченную выстрелами и беготней. Парень не успевал разглядывать противников, реакция у его спутника была несравнимо лучше, чем у него. Однако хотя бы стрелять по теням удавалось и, вроде бы, Влад даже попадал, а не лепил в молоко и в белый свет, «как в патрончик» (рассказывали, снайперы в Ганзе тренировались на гильзах, выстроенных на специальном постаменте, – может быть, и врали).
Многоэтажки сменялись домами поменьше и снова подпирали низкое небо, перемежались пустырями, какими-то заборами, чахлыми кустами и толстыми раскидистыми деревьями с черными стволами, к которым Кай строго-настрого запретил приближаться. Крики фашистов затихли на удивление быстро.
Симонов смутно помнил, как они свернули в закуток или даже во двор – здания окружали их со всех сторон, внимательно разглядывая пустыми и темными окнами-глазницами. В одном из таких он заметил шевеление и едва не шарахнулся в сторону, лишь спустя пару секунд, способных стать роковыми, рассмотрев лианы какого-то растения и крупные желто-зеленые соцветия. От их вида хотелось заорать от ужаса, но Влад лишь сильнее стиснул челюсти и автомат.
Следовало пройти между двух рядом стоящих домов. Проход был узкий – настоящий лаз, парень и разглядел-то его лишь в непосредственной близости: все подозревал, что Кай ведет его в тупик, где их сожрут, не поморщившись. Внезапно из ближайшего подъезда кто-то… что-то вышло. Очертаниями оно сильно напоминало человеческую фигуру, разве что движения то казались какими-то слишком уж плавными, словно никаких костей в его теле не предусматривалось, то, наоборот, резкими, механическими, дергаными.
Влад собирался выстрелить, но автомат заклинило, или парень не проследил за запасом патронов! Вот когда его накрыло настоящим страхом – показалось, ноги сейчас подломятся.
– Спокойно перезаряжай, – велел Кай и вдруг заговорил с тварью: – Брысь. Чур нас, чур. Убирайся.
И сколько бы Симонов ни размышлял впоследствии, он не мог уразуметь, что же такое произошло. Невозможно было поверить, будто существо отступило, поняв человеческую речь. Скорее всего, Кай, обращаясь к нему, продолжал говорить для Влада, удерживая его на грани, не позволяя рухнуть в отчаяние и безумие. Однако тварь послушалась! Она качнулась в их направлении – словно прилипнув стопами к асфальту, не сгибаясь в поясе, – затем, с той же амплитудой, двинулась назад; покачавшись так с пару секунд и погасив колебания, переступила с ноги на ногу и медленно развернулась. Обратно в подъезд она просеменила махонькими шажками и даже прикрыла за собой железную дверь.
– Это… – прошептал парень, в изумлении уставившись на полностью готовый к бою автомат в своих трясущихся руках. Когда он успел перезарядить, выветрилось из памяти напрочь, – как?..
– Неважно, – ответил его спутник. – Поспешим, пока путь свободен.
И они побежали дальше. Город казался настоящим лабиринтом – куда там метрополитену. Удивительно, но Кай умудрялся находить в нем верное направление. Владу, по крайней мере, очень хотелось верить, будто они не несутся наугад.
Ночь все тянулась, хотя что-то в ней неуловимо изменилось. Кай коротко глянул на небо, огляделся и, ухватив Симонова за руку, резко свернул влево.
– Осталось недалеко. Давай-давай. Будет невыносимо глупо помереть, не дойдя до спасения трехсот метров.
«Действительно, обидно», – успел подумать Влад прежде, чем заметил неясную темную и очень большую тень, спикировавшую на него сверху.
– Падай!
Асфальт больно ударил в недавно пострадавшие колени. Парень скрипнул зубами, обругал живописную трещину в асфальте, в которую едва не попал рукой, и инстинктивно зажмурился.
Его спутник дал очередь над головой.
В спину ударил поток воздуха, раздалась еще одна автоматная очередь, и внезапно все стихло.
– Не разлеживайся! – велел Кай. – Сейчас сделает круг и вернется.

Глава 15 

В очередной люк они ввалились, задыхаясь от быстрого бега и почти не веря в свою удачу. В горле у Влада першило, он обливался потом и при этом не мог избавиться от мерзкого холода. Казалось, он навсегда поселился под кожей, вопьется в тело и никогда уже не позволит согреться.
«Ноябрь, – припомнил он. – Последний месяц осени, почти зима. Неудивительно».
Кай спрыгнул на пол туннеля едва ли не одновременно с ним, помог стащить шлем и маску противогаза, на ощупь убрал их в рюкзак и немедленно потянул парня в узкий темный лаз и дальше вниз – в кромешную мглу. Сколько они там ползли, так и осталось неясным. Симонов то ориентировался на голос сталкера, то цеплялся за него, то у него возникало обманчивое чувство, которое он именовал восьмым (не с чего было ему инстинктивно чувствовать близость проводника). Так и потеряться было недолго! Кай почти всегда оказывался немного не там, где Влад предполагал. Хорошо хоть, сталкер не вырывался вперед и постоянно окликал или прикасался к нему.
Время тянулось и тянулось. Оно казалось резиновым, поскольку именно запах жженой резины время от времени забивал нос. Существовал ли он в реальности или лишь чудился, понять не выходило, да разве это было важно? Парень лез, прислушивался к тишине, раскалывающейся от хриплого дыхания, шума крови в ушах и заполошного стука сердца… вернее, сердец. Кай тоже дышал учащенно и громко. Отыщись поблизости какая-нибудь кровожадная тварь, они не заметили бы ее приближения, пока не стало бы слишком поздно. Однако твари не было. Ответвление туннеля, по которому они передвигались, пустовало, а темнота не спешила сгущаться и давить на плечи, мягко обволакивала и даже поддерживала.
– Как там, в старинных стихах, говорилось? – прохрипел он. Следовало молчать, но сил на это у Влада не нашлось. – Безумству храбрых поем мы песню?..
– На их могилах, – мрачно отозвался Кай. – Однако мне всегда… нравилось иное: безумству храбрых капец приходит.
– Что… в сущности… одно и то же, – пропыхтел Симонов; на душе стало чуть светлее.
– Потерпи. Осталось немного, – не велел, не приказал, не посоветовал, а очень мягко попросил Кай.
– Угу, – просипел Влад и закашлялся.
Далее они снова ползли в тишине, а время стояло на месте. Парень пытался засекать его по грохоту собственного сердца, но постоянно сбивался.
– Я больше не могу, сейчас отключусь, – проронил он, когда куда-то вывалился и нащупал руками шпалы. И не узнал собственного голоса: слишком низкого, хриплого и слабого.
Хотелось орать от радости – метро! родное!!! – ведь если здесь рельсы, им удалось выбраться на линию. Все равно, на какую! Люди рядом! И плевать, ганзейцы ли они, красные, анархисты или кто-то еще. Влад, наверное, и вырожденцам обрадовался бы. Но сил для бурного ликования не имелось совсем. А потом темнота принялась расширяться, впиваться через ноздри, глаза и уши, овладевать мыслями.
– Значит, отдохнем. Спи. Теперь можно, – было последним, что Влад хоть как-то разобрал. Кай помог отползти с путей и расположиться у стены.
Тьма казалась всеобъемлющей, сквозь нее не смели пробиться даже сновидения, лишь размытые образы представали перед Симоновым, не вызывая ни малейшего отклика в измученном сознании, – слишком уж он вымотался. Поэтому, когда под веками слегка посветлело, а сверху зазвучали голоса, он сразу сообразил, что проснулся. Глаза пока открывать не желал, да и вряд ли Каю немедленно требовалась помощь. Никакого напряжения в его интонациях не слышалось, и Влад решил полежать и послушать – мало ли, может, узнает интересное и нужное, чего в его присутствии никто не расскажет.
– И зачем вы тут? – спрашивал сиплый низкий бас.
– Да, собственно, просто так, – отвечал Кай. – Сложный переход. Устали. Сидим, отдыхаем, никого не трогаем, разве лишь примусы не починяем по причине их отсутствия.
– Ась?.. – переспросил другой голос, более тонкий, со слегка истеричными интонациями. – Ремонтники, чо ли?
– Захлопнись, – пробасил первый. – Ну, сидите, раз охота, – разрешил он, обращаясь к Каю, и зевнул: – Ваа…ще-то… не положено у нас по путям просто так шляться. А что, если вы – проа. ппандисты какие, а?
– В сердце Красной линии? – хмыкнул Кай.
– Ясен пень. Проа. ппандисты – оне такие. В каждую дырку влезут.
Он слегка заикался, а может, и специально коверкал слова – парень так и не понял. Затем свет стал ярче – видимо, направили прожектор.
– Ходоки… – наконец-то разглядев их внимательнее, выдал мужик.
– Сталкеры, – поправил Кай, но лениво, нисколько не оскорбившись на некрасивое прозвище. – Можем документы предъявить.
– Вот кому надо, тому и предъявите. Мы – люди маленькие и живем по принсипу: меньше знаешь – никому не должен… или вроде того.
– Ясно…
– И куды направляетесь? – тотчас поинтересовался мужик.
На подобный вопрос так и хотелось ответить просторечным «туды», но Влад по-прежнему изображал спящего, а Кай сказал прямо и честно:
– На Фрунзенскую. Веду пропажу.
– И чегой-та тама пропало? – подозрительно спросил мужик. – А то находятся всякие, а потом склады чинить приходится, и вообще ремонт делать. А ремонт – это то еще стихийное бедствие, почище Катаклизма. Его нельзя закончить, можно только прекратить.
– Да не бойтесь вы, мирные мы, – все-таки сказал Влад, садясь и ожесточенно протирая глаза. Веки никак не хотели подниматься, видимо, времени для отдыха не хватило.
– Добраутречко! – поприветствовал его мужик.
– Кстати, а какой нынче час? – поинтересовался Кай.
– А я откуда знаю? У русского человека, когда проснулся – тогда и утро, а за конкретикой на станцию надо. Там этот… как его? Таблоид!
Наконец, глаза открылись, и парень уставился на самоходную дрезину. Наверное, кто-то проезжал мимо, увидел их и остановился. Сидящий на ней мужик в ватнике и широких штанах подкрутил что-то, и прямо в лицо Владу полыхнул прожектор.
– Да твою ж мать! – не выдержал тот.
– Наш что-й ли? – обрадовался мужик. – Чего-то морда лица у тебя знакомая.
– Да убери ты свет, зараза! – Кай тоже не удержался от ругательств.
Парень ожидал ответной грубости, но свет вдруг действительно сместился в сторону, и с дрезины уже другим, более сильным, пусть и не без хрипотцы, голосом, позвали:
– Ленчик, неужели ты?..
Симонов аж встал. Он терпеть не мог этого прозвища, было в нем нечто девчачье и слащавое до невыносимости, потому ни на Добрынинской, ни на Нагатинской, ни во всем остальном метро не нашлось бы человека, зовущего его так. Только на Фрунзенской, где он вырос, и где его окрестили без спроса.
Потом и сиплый мужик присмотрелся:
– Ты же… э… тебя тогда увели, да?
– Да. Фашисты, – ответил парень, не понимая, что же на самом деле с ним творится. Под ложечкой посасывало, и почему-то не возникало ни радости от узнавания, ни чего-нибудь похожего на облегчение. Наоборот, с каждым вздохом росло ощущение, будто он ступает в очень опасный туннель, в котором одно неверное, неосторожное или поспешное движение может стоить жизни.
«Усталость. Всему виной именно она», – попытался он успокоиться, но все нутро воспротивилось этому объяснению, а внутренний голос ехидно напомнил о том, что Влад поклялся не врать самому себе.
– Тогда и выпить – не грех! – пропищал третий, парнишка почти его возраста, тощий и угловатый, с выцветшими глазами и бесцветными спутанными волосами, отросшими до плеч.
– Хоть что-то умное за сегодня сморозил, – проворчал первый и позвал: – А действительно, идите сюда, товарищи. Присаживайтесь.
В его руках появилась бутыль, поражающая воображение размерами, до половины заполненная мутной жидкостью. Самогон. Симонов прикинул свои силы и понял, что даже если не свалится после двух стаканов сразу, до станции точно не доедет в адекватном состоянии. Но ведь и не откажешься – не поймут!
Третий мужик, заросший густой, каштанового цвета бородой, и при этом очень аккуратно подстриженный, уже нарезал крупными кусками колбасу на закуску: на четыре части.
– Егорка обойдется. А то и так по всей линии россказней о том, как мы задохликов спаиваем, – проследив за взглядом Влада, пояснил он. – Ты-то вон какой здоровый вымахал, и продолжаешь еще расти, так ведь?
Тот пожал плечами.
– Сколько тебе?
– Почти девятнадцать.
– Значит, пару годков еще. Вырастешь в великана, жинка тебя шиш прокормит, – осклабился бородач, подмигнул и загоготал.
– Вообще-то, по традиции, на троих надо, – сокрушался первый.
«Я могу не пить!» – едва не вырвалось у Симонова, но наставник вовремя и незаметно ударил его локтем в бок – будто почувствовал намерение ляпнуть глупость.
– Думаю, традиция потерпит, – усмехнулся он.
– Ну, дык! – согласился с ним мужик, разливая самогон по мутным граненым стаканам. К счастью, не «с горочкой», как это было положено во время так называемых застолий и штрафных, а всего лишь до половины. – Даже бабы нас терпят, а традиция – сучество бесплотное и, если чо, по мордасам не надает.
– Философ, – одобрительно хмыкнул Кай.
– А то! – широко улыбнулся мужик, показывая желтые кривые зубы и темную дыру на месте левого клыка. – Значит, так. Я – Иннокентий Петрович, а это вот, – он указал на бородатого, – Мишаня.
– Михаил Тимофеевич, – гордо представился тот. – А Егорку мы уже упоминали.
– Кай, – просто сказал сталкер и предостерегающе глянул на спутника, словно намеревался, но не решался предупредить о возможной ошибке.
– Влад… – начал было тот, но тотчас добавил: – …лен Симонов.
– Да ладно те, Ленчик, – махнул рукой бородач. – Тебя-то мы враз срисовали, – но, несмотря на добродушный тон, парень ему не особенно поверил. Подумалось, что, если бы назвался коротким, а не полным именем, его непременно заподозрили бы в чем-то нехорошем.
– Ну, вздрогнули! – возвестил Иннокентий Петрович.
– Чтобы все! – откликнулся Михаил Тимофеевич.
Кай и Влад предпочли просто чокнуться с новыми знакомыми и никаких тостов не произносить. Эхо подхватило громкий дружный бздыньк и разнесло по туннелю.
Симонов теоретически знал, что необходимо выдохнуть перед тем, как пить залпом самогон, но, видимо, совершил какую-то ошибку, или его неверно проинформировали, а возможно, слишком много оказалось в стакане горючей жидкости. Воздуха перестало хватать уже на втором глотке. Кое-как допив, он тотчас вдохнул, и… почудилось, будто перед глазами полыхнуло, осветив все метро, а по жилам полился огонь, разом выгнав оттуда оставшийся после визита на поверхность гадкий озноб. Влад тотчас закашлялся и удостоился похлопывания по спине.
– Эх! Хорошо пошла! – крякнул Иннокентий Петрович. – Ты закусывай-закусывай. Сразу видно пагубное влияние непросвещенной, загнивающей и тупеющей остальной части подземки, которую даже звать совестно Метрополитеном имени Владимира Ильича Ленина.
С этим утверждением так и подмывало поспорить, но парень лишь сильнее стиснул челюсти, списав это желание на быстро подступающее опьянение.
– Так… – Иннокентий Петрович приподнял грязный манжет видавшей лучшие времена рубашки и глянул на часы – самые настоящие, механические. На серебристом, толстом ремешке располагался круглый циферблат с миниатюрными стрелками. По стеклу вилась извилистая трещина, но она вовсе не уродовала замечательный механизм, а выглядела уместным дизайнерским дополнением.
– А говорил, будто времени не знаешь, – заметил Кай.
– А он и не знает, – подал голос Егорка. – У него свое время, двадцать лет как вставшее.
– Много ты понимаешь, сопляк. Тебя в момент Катаклизма даже в планах не было, – упрекнул Михаил Тимофеевич.
– Нам трогаться пора, – не обратив ни на кого внимания, словно не услышав, сообщил Иннокентий Петрович. – Вы ж с нами, конечно же? – и, к вящей радости Влада, закупорил и убрал бутыль подальше, замотав в валявшееся на дрезине тряпье.
– Угу, – подтвердил Кай.
– Тогда это… – Иннокентий Петрович слегка замялся.
– За штангу, что ли, встать? – догадался Кай.
– Ну… это же справедливо будет, мы ведь дрезину сюда тащили, останавливали, вас увидев, да и вообще.
По мнению Симонова, справедливостью здесь и не пахло, а как раз наоборот. Мужики везли от Парка Культуры какие-то ящики и стройматериалы, нагрузив дрезину под завязку. Даже удивительно, что их было всего трое. По идее, конвой не помешал бы, да и тянуть эдакий груз – упаришься. Но то ли на линии все оказалось спокойно, то ли здесь витал дух авантюризма и исконно русской безалаберности.
– Легко, – откликнулся Кай, поднимаясь, а Владу шепнул, чтобы тот не дрейфил – станция уже совсем близко.
– Я бы лучше на своих двоих… – улучив минутку, зашептал парень.
– И нас обгонит эта троица? Нет уж.
Конечно же, он был прав. Мужики, уже рассчитывавшие скинуть на посторонних свои непосредственные обязанности, наверняка разозлились бы и в отместку наплели бы на Фрунзенской невесть что.
– Ух! Ну, вы прям… свои люди! – В глазах Иннокентия Петровича возникла самая настоящая искренняя благодарность. – Подсобили так подсобили!
– Прямо-таки спасители, – заметил Михаил Тимофеевич с тщательно скрытым неодобрением в голосе.
Егорка ничего не сказал, а ухватил фонарь, спрыгнул с дрезины и пошел вперед по путям. Его, наверняка, так и так не поставили бы к штанге.
Отсутствие расспросов и необходимости отвечать на них стало основной причиной, по которой Кай с ходу согласился на тяжелую работу. Правда, Влад понял это, лишь ухватившись обеими руками за перекладину, в верхнем положении едва не упиравшуюся ему в подбородок.
«Надо бы следить за ней внимательнее, а то, не ровен час, без зубов останусь», – подумал он.
Кай встал с противоположной стороны, ободряюще подмигнув, тоже ухватился за перекладину. Мужики подтолкнули, Симонов налег всем весом, опуская вниз тяжеленную штуковину, и дрезина тронулась. Работа очень быстро выгоняла из тела дурное опьянение. Приходилось тщательно следить за дыханием, и о том, чтобы вести разговоры, не могло идти и речи. Михаил Тимофеевич, поначалу попытавшийся спросить, откуда именно пришли сталкеры, лишь махнул рукой и остановился, пропуская дрезину вперед и дожидаясь Иннокентия Петровича.
Дрезина, натужно скрипя, катила по рельсам. Спина быстро взмокла, но непосильной работа больше не казалась. С ней вполне можно было примириться и даже получать удовольствие от монотонного приложения сил. Мужики о чем-то тихо переговаривались, идя сзади и даже не думая глядеть по сторонам.
– Так вот, я к ней, а Таисья… – донеслось до Влада, но он мысленно махнул рукой и принялся думать о вещах более прозаических, и в то же время гораздо более важных для него лично, чем чьи-то амурные дела.
Как быть дальше, он не знал. Вроде и давнюю мечту осуществил, а удовлетворения не испытывал. Даже, пожалуй, наоборот – стыд и разочарование. Ощущение, словно он долго шел по туннелю и забрел в тупик, усиливалось с каждым метром, приближавшим их к станции, заставляя едва ли не паниковать. Снова вспомнился Семен и его слова о сходных душах, которым противопоказано долго сидеть на одном месте; не давало покоя собственное обещание; разговоры Кая об ученичестве бальзамом растекались по душе. Наверное, даже не разъясни сталкер ему все на Тульской, парень плюнул бы на неловкость и напросился идти с ним и дальше – куда угодно, лишь бы вместе. Однако чем больше смотрел Влад на вроде бы совершенно безобидных мужичков, тем отчетливее понимал: убраться с Красной линии столь же легко, как попали на нее, вряд ли удастся. Наверное, именно потому Винт отказывался вести его сюда, а вовсе не из-за опасения, будто Симонов воспылает любовью к родине и останется на Фрунзенской навсегда. И Кай был абсолютно искренен, когда сказал о равноценности условий, хотя в тот момент землеройка казалась гораздо опаснее какого-то там перехода.
Чувство вины грызло не переставая, и отогнать его не выходило. Слишком уж долго Влад носился с идеей вернуться на Фрунзенскую. Кая втянул, а смысл? Выходит, все опасности, трудности, ими испытанные, оказались напрасными?.. Авантюра, затеянная Симоновым, не тянула даже на юношеский максимализм, в котором на Нагатинской время от времени обвиняли всех. На юношеский кретинизм, скорее. С другой стороны, не отправься они к Фрунзенской, не случилось бы и Тульской, выхода на поверхность, преодоления опасных туннелей, да и корочка сталкера Владу не светила бы еще долго. Значит, все правильно? Просто очередной виток? Закон уробороса – только в отношении не всего человечества, а одного лишь Влада? Его личная короткая история началась с Фрунзенской. Скоро он вернется на станцию, снова очутится у основания головы огромного змея, но будет совершенно иным, не таким восторженным, как раньше, и, хорошо, если бы хоть немного умнее. А вот чего сулит новый виток, и будет ли тот вообще – хороший вопрос.
Додумать он не успел: дрезина ворвалась на станцию. То ли потому, что Фрунзенская находилась посередине южного ответвления Красной линии, то ли из-за все той же пресловутой безалаберности, ни на кордоне, ни на контрольно-пропускном пункте, увидев своих, их не задержали. Многоголосая чумазая ребятня первой подняла шум.
– Сталькеры! – визгливо, но радостно заорал какой-то темноволосый малыш, и у Влада внутри екнуло.

Глава 16 

Василий Петрович неспешно наливал чай из пузатого, местами подкопченного чайника с перемотанной изолентой ручкой. Ради дорогого гостя он достал тот самый замечательный сервиз, который Симонов не раз вспоминал на Нагатинской. На выцветшей и местами потрескавшейся красной в бежевую клетку клеенчатой скатерке стояли три красных блюдечка с золотой окантовкой по краю. На одном из них лежали ломти колбасы. Рядом располагались чашки – тоже красные, в белый горошек, с почти облезшей позолоченной каймой по кромке.
Кай присоединиться к чаепитию не пожелал, отговорившись усталостью и намереваясь, наконец-то, отоспаться. Судя по всему, он дежурил и не смыкал глаз все то время, пока Влад валялся в туннеле в забытьи, но стоило лишь заикнуться про благодарность, глянул так недоуменно, что все мысли разлетелись.
Они едва-едва успели переодеться, уложив в рюкзаки свои костюмы химзащиты, когда к ветхой гостевой палатке подошли двое, сравнительно презентабельного вида и при оружии; посмотрели подозрительно, потребовали предъявить документы, а затем передали то ли приказ, то ли приглашение явиться к заместителю начальника станции. Видимо, все же второе, раз Кая не стали теребить и гнать на встречу под дулом автомата. Побоялись, наверное. Но вот во взглядах явно проскользнуло недоброе.
Пока шли по станции, Влад осторожно рассматривал ее и все сильнее недоумевал. Фрунзенская всегда считалась бедной – жители принимали это как данность и не слишком переживали, но то ли он был моложе, то ли попросту не знал, с чем сравнивать. Сейчас же он видел такое запустение, с каким ни Тульская, ни Нагатинская соперничать не могли, да и Добрынинская, при всей ее перенаселенности, показалась бы воистину зажиточным местечком. А главное, что потрясло его до глубины души, – люди. Очень усталые и будто выжатые. С серыми морщинистыми лицами – даже у сравнительно молодых – и тупой обреченностью, так и сквозившей во взглядах. И в помине больше не существовало того задора, который помнил парень. А может, и не было его никогда, просто он поддался на красивые сказки об электрификации и навыдумывал себе невесть чего, а потом свято уверовал в собственные иллюзии.
Маленькая квадратная комнатушка заместителя начальника станции, пожалуй, осталась единственным из того, что он запомнил верно. Красное, местами потертое и выцветшее знамя висело на противоположной от входа стене. Здесь же располагалась ширма с плакатами, наклеенными поверх цветущих деревьев и сидящих на их ветвях разноцветных птиц. Красочные лозунги и обилие красного цвета, как и улыбающиеся лица, не радовали совершенно. Хотелось застыдить того, кто уничтожил красоту во имя пропаганды, только делать этого не стоило ни в коем случае. Если, конечно, Влад не желал осложнений.
«Разумеется, нас не приберет к рукам вездесущий первый отдел, и никто не поставит к стенке, – подумал он. – Мы ведь, в конце концов, сталкеры. Но лучше не лезть в их порядки», – и даже не удивился тому, что не причисляет больше себя к красным.
Хотелось бежать со станции как можно скорее. Симонов уже почти решился встать и, извинившись, уйти, но потом Василий Петрович заговорил – по-отечески мягко, с добротой и облегчением в голосе, – и Влад тотчас устыдился собственных мыслей. Тот искренне переживал за него и радовался счастливому спасению и благополучному возвращению на родину.
«Как теперь развернуться и уйти?» – подумал парень чуть ли не с ужасом.
– Ты даже не представляешь, как хорошо, что вы пришли, – говорил тем временем Василий Петрович. – И именно сейчас, когда наше дело находится в большой опасности.
– Опасности? – тотчас оживился Влад. – Вас кто-то атакует?..
– Мы ж – срединная станция, – покачал головой Василий Петрович. – Товарищи с Парка Культуры, граничащего с гнилой Ганзой, и со Спортивной, откуда через пролом в любой момент может полезть всякая дрянь, храбро несут службу и выполняют свой коммунистический долг! Однако проклятые пропагандисты и шпионы не дремлют, – он прищурился и прямо глянул в глаза Симонову – словно всю душу наизнанку вывернул. И тотчас снова отвернулся, улыбнулся, указал на чашку. – Ты пей, Ленчик, остынет же. Ты же много где был, наверное, и сам видишь, насколько на Фрунзенской неладно?
В вопросе наверняка крылся подвох, но и не отвечать на него вряд ли вышло бы. Влад попытался буркнуть нечто невразумительное, что можно было истолковать и так, и эдак.
– Не юли, – попенял ему Василий Петрович, – Не к лицу тебе. Раньше ты был очень честен и никогда не обманывал, потому что нельзя. Помнишь же, наверное: пионер – всем пример, ну, а комсомолец – тем паче. Я вот, признаться, и не помню, сколько тебе исполнилось, когда фашисты нагрянули. Для меня ж ты – дите. До сих пор. Да и имею я право, согласись, считать тебя ребенком. Ты ж наш – фрунзенский. Где б еще сиротку приютили? На какой-нибудь Ганзе ты давно загнулся бы.
По подсчетам Симонова, было Василию Петровичу очень хорошо за пятьдесят, если не за шестьдесят. В его воспоминаниях это был крепкий мужик, сильно побитый жизнью, но выстоявший и не согнувшийся под ее напором, закаменевший плечами, но оставшийся отзывчивым к людским бедам; хозяйственник, всегда готовый приободрить и дать хороший совет. Когда же в том была нужда, Василий Петрович сам брал лопату, лом, кирку, и что еще потребуется, в руки и шел заниматься обустройством родной станции, показывая тем самым личный пример остальным. А вот теперь напротив парня сидел практически старик, хоть и не утративший до конца прежней силы, лысеющий вовсе не из-за лучевой болезни, а от старости, с совершенно седой головой.
– Нужно вновь зажечь огонь в сердцах наших товарищей, и ты в том поможешь.
– Что нужно делать? – спросил Влад, хотя и понимал – зря, точно пожалеет.
Василий Петрович провел пальцами по усам и огладил аккуратно подстриженную бородку.
– Ты ведь помнишь, Ленчик, какое здание стоит над нами? – спросил он.
Честно говоря, Симонов помнил очень смутно. Здание наверняка считалось важным, даже культовым, раз под ним вход в метро сделали, но на ум так ничего конкретного и не пришло.
– МДМ, – укоризненно произнес Василий Петрович и, видя, что и эта аббревиатура не произвела впечатления, пояснил: – Московский Дворец Молодежи. Красивейшее сооружение, а зал внутри какой… Эх… – и он снова покачал головой, но на этот раз мечтательно. – А знаешь, какие вечера там проходили?
– Нет.
Может, и рассказывали о том Владу, но он действительно не помнил. Очень многие прежние знания вымело из его головы, а воспоминаниям, как выяснилось, лучше было и вовсе не верить. Будто и не он жил на Фрунзенской еще сравнительно недавно.
– КВН, – непонятная аббревиатура из трех букв снова зависла в воздухе.
«Знай я все эти названия, мог бы ругаться цензурно, посылая собеседника в МДМ на КВН, – подумал парень. – Все равно посыл поймут верно, а звучит оригинально, и никто не обзовет матершинником».
– Клуб веселых и находчивых – КВН, – махнул на него рукой Василий Петрович. – Эх, Ленчик-Ленчик. А ведь не просто так он проводился. Со всей нашей необъятной родины молодежь съезжалась: задорные были, патриоты сплошные. Они со сцены выступали, задором и молодостью зал заражали, а рядом на пьедестале стоял символ молодежного движения – золотой КиВиН – сверхсильный артефакт, который, по моим сведениям, где-то в Дворце Молодежи до сих пор находится. И вот подумалось мне: а хорошо бы его сюда. Поднял бы он настроение на станции?
Влад неопределенно повел плечом.
– А вот я тебе скажу… Обязательно! И не волнуйся, станешь ты героем всей нашей станции, мы тебя даже наградим. Ну? – и глянул так остро, что Симонов аж вздрогнул.
– Надо подумать, – сказал он, тщательно подбирая слова, не отказываясь, но и не соглашаясь.
– Товарищ Владлен Симонов! – повысив голос, сказал Василий Петрович. – Верите ли вы в дело товарищей Красной линии и в курс товарища Москвина?! Или совершенно развратила вас проклятая Ганза, и вы ныне – враг народа, которого следует гнать со станции поганой метлой?!
– Меня точно никто не развращал, – обтекаемо и осторожно начал парень. – Но ведь наверху теперь совсем иная обстановка, очень много новых форм жизни, а они к человеку весьма враждебно настроены.
– Это верно, – вздохнул Василий Петрович. – И в МДМ до сих пор, говорят, обитают эти самые веселые и находчивые, которым лучше не попадаться. Но в тебя я верю много больше, чем в них.
Из комнатенки Влад вышел на негнущихся ногах и долго в тщетной попытке успокоиться глядел на бюст товарища Фрунзе, установленный в конце станции у глухой стены в арке из красного мрамора. Ему не хотелось возвращаться к Каю в паническом настроении и со словами: «Нас собираются использовать, если не убить. Пора бежать». Следовало еще раз все хорошо обдумать и не пороть горячку.
Вокруг памятника поддерживалась практически идеальная чистота. Да и вообще, станция казалась неописуемо красивой в сравнении с другими, на которых удалось побывать Симонову, до блеска вымытой и освещенной, пусть и тускло, но гораздо лучше той же Нагатинской. Здесь жили просто и следовали курсу товарища Москвина, когда-то стремившегося к электрификации всего метрополитена, а нынче сосредоточившего свое внимание на Красной линии и строившего коммунизм исключительно на ней.
Фрунзенская залегала глубоко. От поверхности ее отделяло целых сорок два метра. Спроектировали ее еще до выхода постановления «Об устранении излишеств в проектировании и строительстве», поэтому относилась она к особому виду архитектуры – сталинскому ампиру. Своды станционного зала поддерживали два ряда пилонов: массивных, красно-белых, с многочисленными звездами и лавочками у основания. Из-за них на станции почти никто и не селился: оборудовать жилые помещения было довольно проблематично. Большая часть людей жила в подсобных помещениях под платформой и на путях, противоположных тем, по которым ездили дрезины. Там же находилась столовая и гостиничные палатки, одну из которых выделили им с Каем. Переходы же между пилонами занимали торговые лотки и магазины по продаже оружия.
Зато какие здесь были лампы! Массивные кольца на восемь плафонов в каждом висели на огромных крюках и располагались на расстоянии всего лишь в несколько шагов друг от друга.
– Эй! Ты Владлен Симонов будешь?
Влад обернулся и некоторое время глядел на полноватого парня примерно своих лет. Не было в нем ничего особенного, кроме вьющихся ярко-рыжих волос.
– Не признал? – спросил тот. – А вот я узнал тебя сразу.
Симонов присмотрелся внимательнее.
– Егор, ты? – назвал он первое же прыгнувшее на ум имя. Влад как раз вспоминал малахольного Егорку и думал о том, что не очутись он в свое время на Ганзе, вполне мог бы вырасти таким: ничего не представляющим собой пареньком, чуть ли не юродивым, мнения которого никто и никогда не пожелает спросить.
– Ага, – заулыбался тот щербатым ртом. – Значит, вернулся все-таки?
– Вернулся, – неуверенно проронил Симонов.
– А то, знаешь, наших почти никого не осталось.
– То есть, как?..
– Вадик оказался врагом народа, его еще года три назад на Лубянку забрали. Людка замуж вышла и на Спортивную свалила. Ленька вообще пропал на Парке. Наверное, с ганзейцами спутался и сбежал, подлая морда, – Егор принялся сыпать именами ничего не значащих теперь для Влада людей. Он, конечно же, не всех их забыл. Людку, например, всегда бойкую маленькую активистку, помнил очень хорошо и даже ощутил некоторое сожаление по поводу ее замужества. – Пойдем, выпьем? – услышал он последнее предложение Егора и покачал головой.
– Не могу. Мне идти нужно.
– А… – закивал Егор. – Важное задание от товарища Василия Петровича?
Парень кивнул.
– По сталкерским делам. Я ж слышал, кем ты стал, – заметил Егор. – Нам очень, знаешь ли, нужны свои, правильно одиотизированные… эм… идеализированные… опять не то, … идеологизированные сталкеры, а не та сволочь, которая в остальном метро обосновалась и якобы не имеет никакой политической позиции.
– Но они ведь действительно над схваткой, – возразил Влад.
– Вот именно, – сказал Егор, и по его лицу прошла тень. – А кто не с нами, те против нас! И вообще. Я к тебе же не просто так пришел. Ты ж на других станциях был. Как у тя с ораторством? Толкнешь речь на тему загнивающего Содружества станций Кольцевой? Я те тезисы потом подготовлю и занесу.
– Не знаю, – ответил тот.
– Ну-ну, не волнуйся. Это только поначалу перед аудиторией страшно, а потом… как втянешься. Может, все же пойдем – выпьем?
– Не получится, – отказался Симонов.
– Тогда бывай, товарищ Владлен, – напутствовал Егор. – Не посрами имя человека, в честь которого назван.
– Бывай, – машинально откликнулся Влад.
На душе у него скребли кошки. Неужели он действительно знал этого рыжего? Возможно, Симонов был несправедлив к нему, но точно не собирался называть своим другом. Вот Миху и Глеба – да, однозначно. Или все дело в том, что их здесь нет? В палатку он забрался, готовый растолкать Кая и немедленно сделать с Фрунзенской ноги, но только сел и обнял колени, когда тот приподнялся на локте, разбуженный его вторжением.
– Все настолько плохо? – спросил сталкер, и Влад не нашел ничего лучше, чем спрятать лицо в ладонях.
В тот момент он был уверен, что Егор специально пришел шпионить и выведать дальнейшие планы. А вот Василий Петрович не хотел даже этого, потому что просто собирался от него избавиться. Только неясно, чем же парень ему настолько не угодил.
– Влад, – позвал Кай. – Ты ведь понимаешь, что тебе нужно выбрать? Я здесь не останусь в любом случае, тебе решать, идти ли со мной.
– И ты еще спрашиваешь?.. – вырвалось у того. – Конечно же, я с тобой.
– Я не был бы собой, если б не спросил.
Вот только со станции их точно не выпустят без боя. При этом Симонов совсем не горел желанием стрелять в людей, населявших Фрунзенскую. Мир рушился – права оказалась слепая ворожея. И дальше, похоже, будет лишь хуже.
Вечером на станцию вышел Винт, и действительно, стало хуже.

Глава 17 

Влад сидел прямо на полу, поставив локти на колени и переплетя пальцы на затылке. В голове не укладывалось, что Нагатинской больше нет. Исчезли все те, кого он знал уже столь долго, вошедшие в его душу и память: Миха и Глеб, Дина, глава, Семен и его товарищи. И Саша Молчанов, которого они с Каем вызволили из ямы землеройки. Имелся ли смысл в его спасении?.. Был ли смысл вообще во всем, предпринятом Симоновым?
Хотелось бежать, кричать, делать хоть что-нибудь, однако он просто сидел, глядя в точку перед собой и запрещая себе двигаться. Где-то в глубине сознания засела убежденность в том, что малое предшествует большому, и, возможно, его слишком громкий вздох где-то спровоцирует обвал.
– И ничего больше? Только два десятка трупов? – сухо, спокойно, без малейших эмоций в голосе спрашивал Кай. Если он время от времени и смотрел на Влада, тот не замечал этого.
– Лежали в центре станции, и знаешь… – Винт поджал губы. – Создалось у меня ощущение, будто они перегрызлись меж собой.
– Кто?.. – спросил Симонов и сам же испугался вопроса.
– Не важно, Владик, – мягко, словно маленькому, сказал Винт.
– Нет, важно! – повысил голос Кай, и в палатке как будто похолодало. – Ты, Винт, идиот совсем или прикидываешься, что не понимаешь? Даже я беспокоюсь за некоторых жителей Нагатинской.
– Неизвестность страшнее вестей о гибели знакомых?.. – Винт вздохнул, почесал под подбородком, где пробивалась длинная щетина. – Мне действительно такого не понять, Ликвидатор.
– Да говори же ты! – не выдержал Влад.
– Бриться пора, – буркнул Винт и вновь замолчал.
Тишина, повисшая над ними, показалась невыносимой, но именно в тот момент, когда Симонов готов был ударить Винта за молчание, тот заговорил. Он называл имена. Некоторые были лишь смутно знакомы, другие заставляли вздрагивать, но ни Семена, ни Михи, ни Глеба, ни Щербина, ни прочих действительно важных для Влада людей среди мертвых не было.
Он с шумом выдохнул, но тотчас устыдился испытанного облегчения. Ведь погибшие тоже являлись нагатинцами: жили рядом, ходили в дозоры и сидели, переговариваясь, у одного костра в ожидании, когда закипят чайники. К тому же, Винт ведь мог и солгать, так сказать, пожалеть и скрыть правду.
– Если ты соврал из своих чертовых благих побуждений… – слова сами выплевывались изо рта, парень не смог бы остановиться, даже если бы очень захотел. Зачем? Ну, зачем он ушел с Нагатинской? Остался бы дома, хотя бы знал наверняка, а возможно, сумел бы помочь.
«Дома?» – удивился Влад этому внезапно возникшему в голове образу. Никогда у него и мысли не возникало назвать так Нагатинскую, а теперь попросту не выходило иначе. И, в конце концов, дом находится именно там, где живут люди, кажущиеся родными, а где теперь Миха, Глеб и Семен, он не знал. И никто не знал! Винт обнаружил мертвую станцию. Симонов зажмурился так крепко, что под веками возникли разноцветные круги.
– Если ты лжешь, я узнаю, – процедил он. – Понятия не имею, как именно, но точно узнаю… и тогда… – что случится, он не договорил. Наверное, и сам пока не представлял.
– С трупами как поступил? – очередной сухой вопрос Кая произвел на Влада эффект ледяной воды, выплеснутой в лицо. Он вздрогнул и распахнул глаза, а в голове почему-то внезапно прояснилось.
– Человека именно человеком делает забота о мертвых, – пробубнил Винт. – Не утилизация тел, а ритуал, предшествующий похоронам.
«А Кай говорил, что человека от животного отличает умение смеяться», – не к месту подумал Симонов и содрогнулся, услышав продолжение:
– Достойно похоронить я их не сумел, оттащил со станции и сжег. У меня тогда ручной огнемет с собой был. Но молитву какую-никакую прочел.
Кай запрокинул голову и тихо, длинно, четко, нецензурно и грязно выругался.
– Чего ты от меня хочешь?! – неожиданно выкрикнул Винт. Влад мог бы по пальцам одной руки сосчитать случаи, когда тот настолько выходил из себя. Винт даже покраснел. – Думаешь, оставь я все нетронутым, ты пришел бы и разобрался? Думаешь, я глупее и не могу по расположению тел предположить о произошедшем на станции? Говорю же: эти перегрызлись, а остальные, похоже, сами снялись и ушли!
– Куда?.. – простонал Симонов.
– Не знаю! На Тульской они не объявлялись. На юг – больше некуда.
Семен туда собирался. Поверить в благополучный уход нагатинцев слишком хотелось, но одолевали сомнения. Влад твердо решил вернуться и попытаться узнать правду.
– А сам ты на Нагорную, разумеется, не сунулся, – Кай не столько спрашивал, сколько утверждал.
– Разумеется, – передразнил Винт. – Это ты у нас шляешься по самым гадким перегонам, словно бессмертный или, наоборот, смерти ищешь, а я хочу жить. Но я на вашем месте оценил бы то, что я сразу сюда кинулся, дабы вас, двух охламонов, предупредить!
– Я оценил, – холодно бросил Кай. – Благодарю.
Влад заставил себя кивнуть. Буркнуть «спасибо» у него язык не повернулся бы.
– Кай… – он прямо посмотрел на сталкера, еще понятия не имея, что именно собирался сказать, а потом как-то само собой вышло, и буквально в трех словах: – Я с тобой. На Нагатинскую, – и уже много позже, когда осознал произнесенное: – Хорошо?..
Сталкер прикрыл веки и тотчас поднял – кивнул одними глазами.
– И я с тобой, – заверил он. – Если все же поддашься на уговоры этого вашего товарища. Пойдем наверх вместе, стажер.
– Да вы с ума здесь посходили? Оба! – взревел Винт.
Кай усмехнулся и коротко изложил суть задания, которым встретил чудесно спасшегося от фашистов сироту товарищ ответственный по станции.
– Так он же избавиться от Владика хочет, – очень тихо, чуть ли не одними губами, проронил Винт.
– Не открывай мне Америку, – поморщившись, прошептал Кай. – Я, правда, не понимаю, почему.
– Я б сказал, да не поверите, – бросил Винт. – У нас с тобой, Кай, давняя взаимная нелюбовь, а Владику ты порядком запудрил мозги, вот он и перестал меня слушать.
Симонов уже было открыл рот, чтобы возразить, но вовремя перехватил предостерегающий взгляд Кая.
– Твои предложения?
Винт усмехнулся, а потом отвернулся от Кая:
– Я сейчас пойду к Василию Петровичу, а ты, Владик, сходи-ка к костерку с чайничком… минут эдак через пять. Где костер, помнишь? Аккурат возле помещения, которое начстанции занимает – дополнительный обогрев его старческим костям.
Парень нахмурился. Показалось ему, будто его одновременно и отсылают, и втягивают во что-то очень нехорошее и неправильное.
– Ты только обязательно к самой стене привались, хорошо?.. – продолжил Винт.
– Иди, – велел Кай. – Влад – мальчик большой, разберется.
Спорить тот не стал, порылся в своем рюкзаке, выудил из него объемную бутыль темно-коричневой жидкости и вышел из палатки, буркнув:
– Заодно поймешь, дурак, почему я не хотел тебя сюда вести.
Симонов растерянно глянул на Кая. Тот хмурился и, стоило Винту выйти, сел очень похоже: только в колени не упирался, а обнимал их руками.
– Не жалей, – посоветовал он.
– Да как же не… – парень махнул рукой, снова подумав об обвале, но как-то лениво, удивившись тому, что почти поверил в подобную несусветную чушь. – Все ведь зря. И тебе хлопот доставил, и себе…
– И узнал немало. Прозрел, уж точно, – невесело продолжил Кай. – Был один древний философ. Так он утверждал, будто во многих знаниях много печали.
– А разве нет?
Кай покачал головой.
– Воистину печально не знать самого себя. Только ведь, если станешь сидеть сиднем, никогда и не поймешь, на что способен, – сказал он и бросил взгляд на полог палатки. – Пора. Хотя, если не хочешь…
Влад подхватил чайник и поспешил выйти. Как и всегда, сталкер предоставлял ему выбор, которого, по сути, не было.
Законам акустики Симонова никто не учил, хотя парень знал об их существовании. Однако факт оставался фактом: стоило привалиться к стене, как удавалось вполне сносно различать голоса, звучащие в комнате.
– Коньячок… – одобрительно протянул Василий Петрович. – Уважаешь. Не забываешь старого пропойцу, и это радует.
– Должен же я вину загладить, – сказал Винт. – Не досмотрел.
– Это точно. Ты мне обещал, что мальчишка у нас не появится.
– Давай, он просто уйдет, а? – предложил Винт.
Тишина. Видимо, заместитель начальника станции то ли кивнул, то ли покачал головой.
– Я уже весточку на Парк Культуры послал, – сказал он. – Сам понимаешь, не мог не доложить. И ответ пришел только-только: через них эти двое не проходили. Оно и понятно: поверху добирались, но ведь именно это и подозрительно. Наши на Парке будут ждать их с распростертыми объятиями, если обратно соберутся, а потом возьмут под белы рученьки и препроводят на Лубянку. Потому парня твоего…
– Нашего, – поправил Винт.
– Я в том не уверен, – проворчал Василий Петрович, – но да ладно, фиг с тобой. Нашего парня я спасаю, отправляя наверх. Там уж все от него зависеть будет. Вернется – объявим героем, нет – предадим позору и заклеймим врагом народа. Только сдается мне, от нас и поверху-то податься будет некуда: до Парка разве только. На другие ветки от нас не разгуляешься – река, мосты не в лучшем состоянии, опасностей полно. Погибнут хоть так, хоть эдак. Имеется лишь один путь: принести из Дворца Молодежи какую-нибудь фигню. Я даже обзову ее КиВиНом. И пусть живут с нами безвылазно. Сталкеры всегда при деле, и Фрунзенской очень нужны.
– Свои перевелись, что ли?
– А то сам не знаешь, что веселые и находчивые, считай, нас обескровили? Ты же рассказывал, что Ленчик вернуться хотел. Так пускай радуется – мечта осуществилась!
Вновь повисла тишина, наверное, они прервали разговор, чтобы выпить. Чайник закипел; следовало возвращаться. Люди у костра разглядывали Влада настороженно. Он уже почти отлепился от стены, когда Василий Петрович сказал:
– А про то, что существовал у меня договор с фашистами, никто на Фрунзенской не знает и, соответственно, Ленчику не выболтает. Я избавился от всех, кто подозревал, будто не просто так сирот увели.
Симонову показалось, будто он услышал, как разбивается и разлетается на куски его прежний уютный мирок. Хотя, вероятно, что-то упало и раскололось в комнатушке. Кажется, он не мог дышать и переменился в лице. Кто-то теребил его за плечо, а потом опрокинул на спину и несколько раз ударил по щекам. Прийти в себя это не помогло, но вот вдохнуть-выдохнуть, скинуть с себя чужие руки, встать и побрести, куда глаза глядят, получилось.
Ноги привели его к памятнику Фрунзе. Парень смутно помнил, что это был военный и, кажется, ученый, а может быть, и политик. Деятельность этого человека, словно нарочно, скрывалась за словами, не говорящими Симонову ничего конкретного: государственный деятель – понимай, как знаешь. Но именно рядом с памятником происходили раньше собрания. В паре шагов от бюста покачивался металлический лист, закрепленный на треноге от нивелира. Сам-то прибор пригодился для чего-то, а приспособление оставили. Когда Влад был ребенком, народ на собрания созывали с помощью этого самого листа, лупя по нему специальным деревянным молоточком или чем придется.
Кажется, Симонова окликнули, может быть, и остановить хотели, но ему было все равно. Когда-то очень давно, в прошлой или даже позапрошлой жизни, Кай объяснял ему простую истину: подслушивание не является чем-то предосудительным, если ты не собираешься делиться с кем-либо полученной информацией, а используешь ее только в своих интересах. Влад собирался сделать подлость, после которой Кай наверняка пошлет его куда подальше, а еще – глупость, потому что его попросту прикончат, и сильно повезет, если без мучений.
«Следовало бы химзу напялить, выставят же на поверхность, как есть», – мелькнула в голове мысль и пропала.
По металлическому листу парень лупил кулаками. Звуки привлекали народ. Очень скоро образовалась целая толпа. Люди смотрели на него, явно недоумевая, с чего вдруг такой шум, и зачем их отвлекли от повседневных дел. Влад повернулся к ним и принялся говорить. Он никогда не выступал перед публикой, раньше ему и в голову подобное не пришло бы, он и двух слов не связал бы. Сейчас слова находились сами, и пусть Симонов наверняка рассказывал путано, косноязычно и вовсе не так, как следовало бы по законам неведомого ему ораторского искусства, люди слушали его очень внимательно и не спешили расходиться. И почему-то никто так и не выстрелил.
Наконец, слова закончились, и Влад умолк. Народ зароптал.
– Да быть того не могло! – тотчас выкрикнул кто-то.
– Это же пропагандист.
– А ведь какой мальчик был хороший… – протянула женщина в первом ряду.
Кто-то, встав рядом и едва не задев плечом, передернул затвор автомата, а потом просто и тихо, но с легкостью перекрывая шум толпы, произнес голосом Кая:
– Любишь же ты все усложнять и сжигать мосты за собой, стажер.
Симонов моргнул. В голове прояснилось окончательно, но ни стыда, ни страха он пока не чувствовал. Эмоции умерли, а, может быть, лишь спали, готовясь накинуться на него через минуту.
– К стенке пришлых! – закричал какой-то парень, и Влад, приглядевшись, узнал в нем Егора. – Ясно же, что враги народа!
Кай, словно невзначай, заслонил напарника плечом, поднял автомат над головой и сделал два одиночных предупредительных выстрела.
– Спокойно, товарищи! Сами уйдем, – бросил он толпе, а Владу велел: – Вещи бери, я в носильщики не нанимался.
Тот лишь теперь заметил, что Кай пришел не налегке, а со всем их нехилым скарбом. Рюкзак висел у него на спине, а неизменный чехол оттягивал левое плечо. Рюкзак самого Симонова и его автомат лежали на полу возле правой ноги сталкера.
– Заставить бы тебя переодеться, – заметил Кай, ухмыльнувшись, – но бесплатный стриптиз эти люди вряд ли заслужили.
Рядом щелкнул еще один автомат. Винт, поколебавшись всего пару мгновений, встал с Каем плечом к плечу.
– Мальчишки безмозглые, – недовольно пробормотал он. – Зачем только ведусь?..
– Человек потому что, – ответил ему Кай и повысил голос: – Мы уходим, советую и далее соблюдать благоразумие. Преследовать нас не стоит.
– Пусть уходят, – как-то очень устало проговорил Василий Петрович. – Далеко не уйдут.
Больше он ничего не сказал. Никто не вымолвил ни слова, пока они шли к темному провалу туннеля. Люди расступились, образовав довольно широкий проход, но сталкеры все равно шли колонной. Кай впереди, затем Влад, Винт замыкающим – словно по опасному перегону.
Вскоре темнота сомкнулась вокруг них, обняв, словно родных после долгой разлуки. Тусклый свет заставил ее немного отступить, но не рассеял, лишь превратил в сумрак.
– И как вы только так бродите, – буркнул Винт, запнувшись ногой о шпалу, но не упав.
– Дело привычки.
Симонов попытался понять, двигаются ли они к Парку Культуры или от него, и не сумел.
– Кай, – позвал он. – Я идиот… я тебя… всех нас подставил, и вообще… Сподличал, да?
– Здравствуй, старая добрая рефлексия, – вздохнул сталкер, обернулся, внезапно озорно подмигнул, и парень едва не расплакался от облегчения. – Быстро оживаешь, молодец. Нервы явно в порядке. Что касается идиота – ну да, есть, и даже не немного, но не думаю, будто в похожей ситуации нашел бы в себе силы поступить иначе.
Винт пробормотал нечто неразборчивое и сплюнул себе под ноги. Влад не понял слов, а оборачиваться и переспрашивать не захотел, зато Кай расслышал давнего недруга отчетливо и, рассмеявшись, ответил:
– Не без этого.
И, уже Владу:
– Только больше никогда так не поступай. Не спущу.
Тот кивнул и сказал очень серьезно:
– Да, понимаю, клянусь.
– И пафос поумерь.
– Ты зачем нас в этот туннель потащил? – спросил Винт. – Мы в город Изумрудный идем дорогой трудной?
– Ну, не к Парку же теперь идти, и не тем же путем, которым сюда добирались, – ответил Кай таким тоном, словно вынужден объяснять элементарные для понимания вещи.
– А почему… – начал было Симонов.
– Нельзя, – односложно сообщил Кай. – Ничего, разберемся, – и быстро, почти бесшумно, зашагал вперед, а Влад – за ним, уже привычно пристроившись сзади и чуть левее.
Он почти радовался сгущающейся вокруг тьме, она была доброй – не самой по себе, а именно к ним. Переплетающиеся лабиринты метро являлись их зоной ответственности, охотничьим ареалом и домом. Где-то очень высоко, за толстым слоем земли, асфальтом и бетоном, в небе сияли звезды. Если запрокинуть голову, они были не видны, но это совершенно не мешало их почувствовать, как и ощутить подбадривающую мелодию – дыхание туннеля.
Прошлое не истерлось, не померкло, но почему-то перестало мучить. Влад больше не переживал и чувствовал себя по-настоящему обновленным, переступившим некую черту. Завершился один виток уробороса, намечался другой. Теперь он жил новым, которое лишь собиралось наступить.

От автора 

Приветствую всех держащих в руках эту книгу!
Благодарю вас за внимание, которое вы уделили моему роману. В серии «Вселенная Метро 2033» он дебютный.
Кроме непосредственно приключений, в книге имеется ряд отсылок к фольклористике (кто найдет, тот молодец). Мне хотелось показать не просто жизнь людей после катаклизма, но и полный загадок и тайн мир, их окружающий, необъяснимые события в котором герои трактуют по-своему (порой ненаучно). Что касается самих героев, не хотелось делать их однозначно хорошими или однозначно плохими. У каждого из них своя правда и уверенность в правильности пути, а еще они могут ошибаться.
Большое спасибо создателю «Метро» Дмитрию Глуховскому, Вадиму Чекунову, благодаря которому я открыла для себя интереснейшую Вселенную, Андрею Синицыну и тем, кто помогал мне с романом.